(Михаил Зурабов несколько лет был председателем Пенсионного фонда России. Ныне — министр здравоохранения и социального развития Российской Федерации. — прим. автора.) То была первая наша с ней серьезная размолвка.

— О, французский, с плесенью, обожаю! — воскликнул я, оказавшись у витрины с сыром. — Надо взять!

— Не стоит, любимый, — шепнула она. — Пожалей свою печень.

Обычно я ей быстро уступаю. Так вышло и на этот раз.

Тележка, щедро заполненная моими любимыми лакомствами, под ее цепким взглядом таможенника опустела более чем наполовину. В гусином паштете оказалось слишком много калорий, в балыке — соли, в маринованных грибочках — консервантов…

Некое подобие единоборства завязалось у нас лишь за бутылку “Балтики”, но и та в конце концов отправилась обратно на полку. И верно: что такое для здорового мужика одна-единственная бутылка пива? Ни то, ни се… Но настроение мое с этой минуты явно покатилось под откос.

Вы, верно, заподозрили во мне записного гурмана? Как бы не так. Приоткройте-ка дверцу нашего холодильника, но только совсем чуть-чуть и лучше, если при этом у вас будет хотя бы легкий насморк.
Да, на это лучше и не смотреть. Но представьте, что здешние постояльцы — кто с двух-, а кто и с трехнедельным душком — не просто гуманно доживают свой век, но и как ни в чем не бывало подаются к столу. Ветераны, конечно, протестуют, пытаются цепляться друг за друга… Вот недоеденный бутерброд с вареной колбасой, этот дуайен верхней полки даже свернулся улиткой, пытаясь отстоять свое право на спокойную старость… Увы. Бедняга безжалостно отправляется в микроволновку.

— Уже пахнет, на, понюхай! — не раз совал я ей под нос какую-нибудь явно забродившую кастрюльку.

— Что ты выдумываешь, я ничего не чувствую! — украдкой морщась, неизменно отвечала она. — Вполне съедобный супчик. Ну, хочешь, вскипяти для очистки совести…

Я, как последний дурак, плетусь к конфорке и скрупулезно “очищаю совесть”. А вечером, когда у меня вовсю бурлит в животе, виной тому оказывается уже моя вялая перистальтика…

Но вы еще не видели другой наш домашний фильм ужасов — под названием “Последний вздох тюбика с зубной пастой”. Несколько вечеров подряд мне казалось, будто я душу живое существо. Под конец несчастный уже совсем обмяк и только беззвучно хрипел. В свои последние минуты он все силился, но так и не смог понять, отчего это хозяину жалко было какой-то там двадцатки на новенький пухленький “Колгейт” или “Блендамед”.

— Отложенные деньги — отложенная жизнь, — вырвалось у меня нынче за завтраком. Страдая без курева, я вынужден был заняться выковыриванием пожухлых бычков, скопившихся за годы перестройки в банке из-под пепси. Сколь же надежнее эта старая банка оказалась своего респектабельного тезки, в который с маниакальным упорством сносились все наши сбережения…

Она лишь мило улыбнулась в ответ, давая понять, что оценила мой острый и насмешливый ум. Но дальше этой символической компенсации дело не пошло. А через каких-нибудь пару часов я в очередной раз накушался этих ее бесконечных “Что-то дороговато”, “В другой раз” да “Нет-нет, это нам не по карману”. Вот тогда-то, у кассы, все это и произошло.

— Да замолчишь ты когда-нибудь, квашня деревенская! — взорвался я.

Столь грубый намек на ее провинциальные корни был, конечно, не к лицу мужчине, но меня уже, что называется, понесло.

— Да что ты вообще возомнила о себе? Ты мне кто, папа, мама или, может, Арина Родионовна? — орал я. — А, знаю: ты мой личный менеджер по пенсионным накоплениям! Мой маленький карманный Зурабов!
От неожиданности, а, может, от обиды она даже стала слегка заикаться.

— Но в-ведь я же твоя ж-ж…

— Еще скажи, что ты мне жена! — я уже сжигал за собой все мосты. — Знаешь, кто ты? Ты просто досадное приключение на мою ж..! Довольно, мы расстаемся! Выметайся из моей жизни! Немедленно!

Тут я, наконец, прикусил язык. К счастью, у нее хватило ума не устраивать мне сцены на людях.

— М-милый, успокойся, п-пойдем домой, — стуча зубами, как в ознобе, бормотала она. — Ну хочешь, в-вернемся за твоим пивом?

В горячке я пропустил было ее слова мимо ушей, но, как ни странно, мой запал стал сам по себе спадать. Дело, понятно, было не в пиве, и все же…

Своей изощренной кошачьей интуицией она мгновенно почувствовала перемену в моем настроении и примирительно улыбнулась сквозь слезы:

— А потом, к-куда мы с тобой друг без друга? Ведь это же я, ТВОЯ Ж-ЖАДНОСТЬ…

Тут я почувствовал, как губы мои сами собой расплываются в виноватой улыбке. И я нежно обнял ее, сознавая, что ближе, роднее у меня действительно нет никого на свете…

...Редкие прохожие, попадавшиеся нам навстречу, наверняка недоумевали: кому это строит столь выразительные гримасы одинокий джентльмен, по-ковбойски прихлебывающий пиво прямо из горлышка…