Рассказ

У этого рыбацкого поселка, приютившегося на скалах, покрытых мхом и низкорослым кустарником, две достопримечательности. Одна из них – почти идеальной кубической формы камень, из-под которого бьет мощный фонтан горячей воды и над которым, невесть как зацепившись за расщелину, растет чахлая сосенка. Ну, а вторая, самая важная, примечательность – это маяк «Заговоренный». Стоит он в миле от поселка на маленьком островке, окруженном мелководьем с торчащими то тут, то там черными, изъеденными штормами острыми, как кинжалы, скалами. В отливы они оголяются и напоминают стаю фантастических морских животных, охраняющих маяк. А служит он добрую службу не только кораблям, идущим по пролегающему невдалеке фарватеру, но и местным рыболовецким судам, вынужденным при часто и неожиданно возникающих здесь штормах торопливо прятаться в близлежащих фиордах.

Мой приезд в этот рыбацкий поселок совпал с эпидемией гриппа. На вакцинацию выстроилась очередь. Шли не столько, чтобы предохраниться от болезни, сколько посмотреть на нового доктора. В поселке, где жителей всего-то немногим более сотни, всякий новый человек – это событие. О своих здесь уже знают все, и до таких подробностей, что и пересказывать неприлично. Женщин в поселке почти на треть больше, чем мужчин. Этому я не перестаю удивляться: суровое Приполярье, работа - не всякий мужик осилит - а вот женщины прикипают и к поселку, и к рыбацкому делу. А мужчины приедут, погастролируют два–три раза, как здесь говорят, «обженятся» и - ходу.

Ее я увидел впервые на той моей первой вакцинации. Я сидел спиной к двери и записывал фамилию только вышедшего пациента. Хлопнула дверь – опять кто-то вошел. 

- Здравствуйте, - сказал я, не оборачиваясь. - Сейчас мы вас уколем и совсем не больно.

- Здравствуйте, доктор, - ответил женский голос, который заставил меня резко обернуться. Мне показалось, что я слышал уже где-то этот голос - приятный грудной, с чуть нечеткой модуляцией буквы «р».
Но вошедшую женщину я никогда раньше не видел, а у меня была отличная память на лица.

- Так успокаивал нас перед уколами врач в моем детсадовском возрасте, - сказала она, прищурив в усмешке глаза. – Но это было так давно.

Усмешка ушла с ее лица, и женщина добавила вполне серьезно:

- Я действительно боюсь уколов.

Она сняла меховую шапку-ушанку, и на плечи рассыпалась копна соломенного цвета волос.

Я продолжал сидеть, оторопело и удивленно рассматривая пациентку. Лицо ее было необычной красоты: над чуть раскосыми глазами нервно вздрагивали тонкие крылья бровей; раздвоенный подбородок и высокий лоб позволяли угадать ее ум и характер. Кирзовые сапоги и ватные простроченные брюки с кожаными наколенниками не могли скрыть стать ее фигуры, и, казалось, надеты именно для того, чтобы продемонстрировать, какой элегантной и гармоничной может быть простая рабочая одежда.

- Ну, что, доктор, - опять улыбнулась она, - будем делать прививку?

У понтонного причала в поселке к столбу прикреплен ярко-желтый ящик с надписью: «Почта для маяка «Заговоренный». Ящик хорошо виден из окна моего кабинета. Почта приходит в поселок раз в неделю. И в этот день я начеку. Открываю форточку и прислушиваюсь, когда появится глухо бухающий звук дизеля ее мотобота. Только заслышу его, хватаю с вешалки куртку и шарф и спешу к причалу.
Она улыбается мне издалека и, как всегда, кричит:

- Принимайте, доктор, швартовы!

А швартовы ее бота – пеньковый канат, всегда отмытый до желтизны. Я ловлю его конец и закрепляю за деревянный кнехт. Потом подаю ей руку, и она церемонно ступает на пирс. Эта наигранная церемонность предназначена для бригадира рыбаков Екатерины. Для этого есть причина. Я в поселке уже почти год, и почти год бригадирша всеми методами пытается завлечь меня в свои женихи. А я тоже всеми методами пытаюсь сблизиться со смотрительницей маяка Алёной. Но мною руководит не гусарская бравада. Эта женщина серьезно запала мне в душу. Я, познавший в жизни немало, как мальчишка, теряюсь при ней и счастлив каждой нашей встречей. Ее присутствие наполняет мое пребывание в этом суровом и глухом месте особым смыслом и надеждой.

Позже многое об этой женщине мне порассказал поселковый староста Архип Васильев – бывший шкипер, а теперь сгобленный жестоким радикулитом старик, любитель философствовать о смысле жизни и знаток бесконечного количества рыбацких баек. Мы с ним быстро сдружились и часто коротаем за партией шахмат длинные вечера или засиживаемся допоздна в местном буфете, который Васильев называет «Нюркиным рестораном». Буфет этот весьма востребован в поселке. Он действительно одновременно являлся и магазином, и своеобразным ресторанчиком, и даже клубом. Здесь стоит несколько небольших столиков и сюда собирается разный люд: кто пропустить стопку, кто покурить, а кто, как говорит Васильев, просто лясы поточить. Располагается он в доме шустрой на работу и язык еще моложавой женщины, которую все в поселке зовут просто Нюркой. Замужем она не была, но имеет троих детей – все мальчишки. И нередко, когда кто-либо из сыновей что-нибудь вытворит, она кричит:
- Ух, если бы знала, кто отец этого байстрюка, я бы ему глаза выцарапала! Надо же было наградить маня таким сокровищем!

Но мальчишек она любит, и они являются ей хорошими помощниками.

В тот вечер мы сидели с Васильевым в «Нюркином ресторане» в самом углу – это забронированное место поселкового старосты. Рыбаки чтут Васильева за справедливость и рассудительность, умение усмирять конфликтующих и отстаивать интересы посельчан перед районным начальством.

Сквозь узкое окошко над стойкой буфета периодически, с астрономической точностью появлялся, облизывая стены и потолок, луч света маяка.

- Архип Ильич, - говорю я, обращаясь к старосте, - расскажите о смотрительнице маяка. Мне она кажется интересной и несколько загадочной женщиной. Неужели она одна живет и работает на маяке?
- Хочешь знать, кто такая Алёна Андреевна? – переспрашивает меня староста и хитро улыбается. – Что, небось, и тебе запала в душу. Не удивляюсь. Сейчас наши поселковые бабы и мужики уже успокоились. А в первый год, когда она только появилась, особенно после смерти ее мужа, они словно с ума посходили. Стоило этой женщине появиться на берегу, как наши мужики бросались чем-нибудь ей подсобить или разговор затеять. А те, что были здесь без баб, так Алёне вообще проходу не давали. Жены своих силой домой заволакивали или устраивали скандалы прямо на улице. Но она достойно, без обид и грубости, сумела всем дать понять, что рассчитывать кому-либо на близость с ней бесполезно. Теперь нет, теперь она - единственная женщина в поселке, к которой обращаются по имени и отчеству. А где это видано, чтобы такую молодую женщину у нас в поселке по батюшке величали? Ведь уже восьмой год она на маяке. Теперь, если у кого свадьба или юбилей или еще какое семейное торжество, ее непременно приглашают. Она скрашивает любую компанию. Есть в ней что-то доброе и притягательное. Алёна прекрасно рисует. Сегодня почти в каждой избе на стенах портреты женихов да невест или детей наших. Меня тоже нарисовала. Без всякого юбилея. Просто так. Сидел я у пирса, а она подошла и говорит: «У вас, Архип Ильич, очень красивое лицо. Можно я вас нарисую?». И нарисовала. Теперь, когда смотрю на этот портрет, вижу, что действительно я мужик ничего. Даже сам себе нравлюсь. Если бы не поясница, глядишь, себе еще и жену приглядел бы.

Васильев замолчал и задумался. В буфет вошла группа рыбаков. Сняли шапки, поздоровались и стали громко усаживаться за столики.

- Нюрка, налей нам по стопке «северного зверя»! – прокричал буфетчице рыжебородый рыбак – Мы хотим выпить за здоровье Алёны Андреевны. Сегодня ее сигнал опять уберег от неприятностей. Шторм догнал нас уже при входе в бухту. Словом, мы ему задницу показали.

Вся компания загоготала и загалдела. А стены и потолок буфета продолжал лизать луч «Заговоренного», вызывая во мне мистическое ощущение чего-то сверхестественного, протягивающего руку помощи тому, кто там, в открытом море, борется сейчас с беспощадной круговертью жестокого шторма.

– Ну, что, мы тоже по «северному зверю»? – спросил Васильев. – Рыбаки предлагают за Алёну Андреевну. За нее нельзя не выпить.

«Северным зверем» здесь называют коньяк, и имя такое у него появилось благодаря инициативе буфетчицы. Это самый дорогой в буфете напиток, и она придумала для него рекламу, повесив над прилавком написанный корявыми буквами плакат: «Коньяк – лучший зверь Севера!». И дело пошло. Потребить по рюмочке коньяку стало своеобразным правилом хорошего тона.

- Ну, за Алёну Андреевну! - поднял рюмку староста.

Все выпили.

- Уважают рыбаки эту женщину, - продолжил Васильев свой рассказ. - И по делу. Подумать только, одна на маяке уже столько лет! А ведь они с мужем ученые, океанологи. Приехали сюда какие-то эксперименты проводить. Но через полгода эта трагедия случилась – погиб ее муж. Тогда начался отлив и задул западник, а он был на весельной шлюпке. Отошел далеко от маяка и укрыться за скалы не успел. Шлюпку разбило о камни, а его так и не нашли. А еще через год смотритель маяка, славный мужик, он тут у нас вместо доктора был – лечил людей травами да водорослями - уехал к детям. Годков-то ему было уже довольно много. Дело шло к восьмому десятку. Вот и уехал. А она так и осталась на маяке.

Васильев замолчал, побарабанил ладонью по столу, опять задумался о чем-то. Потом повел пальцем по стенам вслед за бегущим лучом маяка, уперся в меня взглядом и произнес:

- Видишь, доктор, светит. Алёна Андреевна светит. Этот луч заметен почти за двадцать миль. Во как!

Он опять побарабанил по столу и продолжил:

- Но ведь не бабью работу она делает. Я думаю, в Алёне Андреевне кроется какая-то загадка. При такой учености и внешности ей бы где в академии работать и на балах блистать, а она здесь из кирзовых сапог не вылезает. Правда, сюда четыре года подряд приезжал капитан какого-то лайнера. Видный мужчина, с бородкой и при эполетах. Ее старый знакомый. И она один раз появилась в платье и туфлях. Весь поселок глазел удивленно. Думали, ну, все, увезет капитан от нас Алёну Андреевну. Так нет. Они посидят здесь, в «Нюркином ресторане», попьют кофе и коньячку, конечно. Говорят, говорят. Потом она - на маяк, а он - ко мне. Гостиницы нет, так он у меня останавливался. Признавался мне, что из-за нее и не женится. Все надеется. Звал ее в Питер. Говорил, она науке большую пользу принести может. Честно скажу, и мне непонятно, чем это «Заговоренный» такую женщину заворожил.

В воскресенье бригадирша Екатерина устроила званый обед. На столе - водка, настоянная на корнях можжевельника и морских водорослях, и, как водится в поселке, две большие кастрюли с наваристой ухой. А в центре стола зажаренный поросенок с надетым на шею испеченным из теста спасательным кругом. Обед Екатерина устроила по случаю своего тридцатилетия. На лице ее неумело много косметики, а смелый вырез декольте цветастого платья явно шокирует поселковую публику, привыкшую видеть своего бригадира в комбинезоне или ватнике, измазанными рыбьей чешуей. Здороваясь с гостями, Екатерина высоко поднимала кисть руки, чтобы все заметили покрытые ярко-коричневым лаком искусственные ногти. Староста задержал ее руку и, ехидно поблескивая глазами, сказал:

- Ты сегодня не Катя, а императрица Екатерина.

- Ой, правы вы, Архип Ильич. Я женщина заметная, только вот некоторые не хотят меня замечать, - произносит она, стрельнув в мою сторону глазами.

За столом я сижу напротив Алёны. Она чувствует мои взгляды и после очередного тоста, протягивая ко мне рюмку, смеясь, говорит:
- Доктор, я надеюсь, что вы меня изучаете не по плану какого-то медицинского эксперимента.

Мы чокаемся рюмками, и я задерживаю ее руку. Чувствую теплоту и нежный бархат ее кожи. Она вопросительно поднимает брови. Я молчу и не выпускаю ее руку. Время для меня остановилось. Я не слышу шума уже подогретой водкой кампании, вижу только ее лицо и наполненные смешинками большие глаза. А я не выпускаю руку. Хочется, чтобы она почувствовала, что творится у меня внутри. Как объяснить ей, спрашиваю самого себя, что люди питаются друг от друга и душой и что именно она, Алёна, множит во мне доверчивую силу жизни? Как дать почувствовать ей то сладостное томление, которое всякий раз испытываю я, представляя ее образ?

Нарочито кашляет сидящий рядом со мною староста. Это он подает мне сигнал, но я понимаю это только где-то в подсознании и продолжаю держать ее руку. Все это видят, и наступает тишина. Всем любопытно, что будет дальше.

- Доктор, - нарушает непредвиденную паузу именинница, - вы, видимо, уже сосчитали пульс у Алёны Андреевны? Ой, может быть, проверите и у меня? 

- Катюша, - смеясь, говорит Алёна, - вы отвлекли доктора. Оставалось еще десять секунд.

- Приходите, Екатерина, завтра, - говорю я зачем-то очень серьезно. –Сделаю вам полное обследование.

- Ой, доктор, зачем же завтра? Может прямо сегодня вечером?

Все смеются.

Встает староста и требует тишины. Он хочет произнести тост.

Пришла пора расходиться, и я помогаю Алёне одеться. Потом мы стоим на пирсе и оба молчим. Некрутая зыбь бьет о понтон ее мотобот. Эти удары, глухие и ритмичные, словно звуки экзотического тамтама, выползают на берег и растекаются по поселку, петляя между примостившимися на скалах домиками. Ранние семерки приближающейся полярной ночи уже окрасили все вокруг в пастельно-грустные тона, и только горящие моргающим светом редкие уличные фонари, и неровные строчки светящихся окон пытаются бороться с саваном наползающей темноты.

Алёна стоит, опершись руками о поручень пирса. Я кладу ладонь на ее руку. Она поворачивает ко мне свое лицо.

- Доктор, - говорит она, не отнимая руки, - мне очень хорошо с вами. Но, пожалуйста, не искушайте меня. Если я поддамся тому, что творится со мною там, внутри, мне будет потом очень плохо. Для этого есть очень уважительная причина. Давайте останемся просто хорошими друзьями. Ведь вы умеете быть хорошим другом, да?

Я молчу, а потом говорю:

- Вы мне вчера снились. Снилось, что я гладил ваши волосы и так же, как сейчас, не решался сказать, каким переполнен чувством.

- Ну, вот вы и сказали. 

Ее лицо совсем близко. Чувствую запах ее волос – чуть терпковатый, знакомого мне цветка. Я поворачиваю ее к себе и целую. Она не сопротивляется, прижимается ко мне всем телом.

- Я поеду с тобой на маяк, - говорю я.

- Нет, доктор, на маяк нельзя, – Алёна мягко отстраняет меня.

- Но почему?

- Пожалуйста, не спрашивайте о причинах! - умоляюще смотрят на меня ее глаза.

- Алёна…

- Мы же договорились, - останавливает она меня. 

- Алёна, мы взрослые люди. Зачем обкрадывать свою жизнь?

Она смотрит на меня так, словно, проверяет, пойму ли я то, что она хочет мне сказать.

- Понимаете, в жизни есть вещи, через которые трудно переступать. - Она берет мою руку и прижимает к своей щеке. – Мне пора.

Я помогаю ей спуститься в мотобот. Хрипло взревел мотор, и лодка, задрав нос, вонзается в темноту.

- Приезжай завтра в поселок! Очень прошу! Слышишь, приезжай! – кричу туда, где прыгает все уменьшающийся красный огонек бортового огня ее мотобота.

Просыпаюсь от громкого стука в дверь. На часах – четыре утра. Значит, что-то случилось. Открываю дверь, и в комнату вместе с волной холодного сырого воздуха врывается шкипер Дятлов.

- Доктор, жена рожает! – он пытается застегнуть пуговицу меховой куртки, но дрожащие пальцы непослушны. Умоляюще смотрят на меня его наполненные слезами глаза. Я знаю, что его жена уже дважды рожала, и оба раза новорожденных не удавалось спасти.

Быстро одеваюсь, подхватываю сумку с инструментом и медикаментами и устремляюсь за Дятловым.

Поселок еще спит. В темных глазницах окон плавает отражение огромного диска Луны. Под ногами стонет и прогибается дощатый тротуар. Растревоженные шумом наших шагов, просыпаются и начинают нехотя лаять собаки. Меня охватывает волнение. Я знаю, что при родах бывают ситуации, когда медицина бессильна, но хочется, чтобы я сумел помочь, чтобы все разрешилось благополучно. У тебя все получится, обязательно получится, твержу сам себе, А в памяти вдруг всплывают слова институтской клятвы Гиппократа. Но тут кто-то второй во мне насмешливо восклицает: “Какая клятва Гиппократа? Какой профессиональный долг? Тебе нужно возвыситься в глазах Алёны.”

У меня бывают случаи такого самоедства. Но сейчас действительно думаю о ней. Уже неоднократно ловлю себя на том, что начинаю наблюдать свои действия ее глазами. Что это, тщеславие мужчины, не добившегося взаимности у женщины? Но я всегда не любил тщеславия. Помню, не соглашался с одним из моих коллег, который утверждал, что оно - сродни достоинству, и что этот инструмент нашей психики делает одних преступниками, а других утонченными моралистами. Тщеславие же, по моей логике, катализатор карьеризма, многократно увеличивающий в своих глазах собственные достоинства, что мешает человеку реализовать себя. Потому что это то же самое, как и пытаться поднять груз, который многократно превышает твои возможности. 

Спотыкаюсь о какую-то расщелину в тротуаре и, чуть не упав, зло произношу:

- И не преступник, и не моралист!

- Что, что? – переспрашивает Дятлов.

- Бред непроснувшегося доктора, - вслух злюсь я на самого себя.

Подходим к дому, у которого освещены все окна. Дятлов толкает ногой дверь, и мы оказываемся в маленьком коридорчике. Протискиваемся боком, потому что на скамейках у стен сидят женщины, заполнив почти весь коридор. У одной в руках зажженная свечка, а другая держит икону. Дятлов крестится на икону и пропускает меня вперед.

У роженицы очень бледное, вспотевшее лицо.

- Доктор, ради Бога, - всхлипывая, говорит она, - спасите дитя, меня не надо жалеть. Коленька так хочет ребенка.

- Чего дуришь? – не зло гудит Дятлов. – Видишь, доктор здесь. Будем нормально рожать.

Ровно в полдень дом огласил крик младенца. Захлопали двери. Чей-то женский голос закричал: «Девочка! Ну, просто красавица!». Вздрагивает от рыданий сидящий у постели жены Дятлов. Он мне что-то пытается сказать, но всякий раз фразы его кончаются словами: «Доктор, знаешь, что, доктор…» А я только теперь почувствовал усталость. Полулежу на стуле, вытянув ноги и расслабившись. Женщины, помогавшие мне, что-то говорят, но я не слышу – думаю совершенно о другом. Мне хорошо, я доволен собой. На груди у матери лежит человечек, жизнь которого зависела от меня. Ну, вот, думаю, опять начинаю любоваться собой. Ну и что, подвожу итог этой дискуссии. Я этого заслужил. Мне удалось сделать то, что не всегда удается даже опытным акушерам – повернуть ребенка, занимавшего в чреве матери поперечное положение. Я рисковал, но другого выхода не было.

Выхожу на улицу и попадаю в окружение посельчан. Рыбаки здороваются, снимая шапки. Одна из женщин протягивает мне что-то завернутое в белый платок.

- Возьми, доктор, пирожки. Только что испекла.

Беру у нее горячий сверток, разворачиваю, достаю пирожок и, почувствовав ароматный запах, вдруг осознаю, что страшно хочу есть.
Прихожу домой, не раздеваясь, падаю на кровать и сразу засыпаю.

Случается, что день состоит из сплошного везения. Я открыл глаза и понял: у меня сегодня день сумасшедшего везения – я увидел Алёну.  Протер глаза – Алёна не исчезла. Она сидит на топчане, поджав под себя ногу, в накинутой на плечи меховой куртке и смотрит на меня. А в глазах, как всегда, улыбка.

- Хотела снять с тебя сапоги, но боялась разбудить, - произносит она и замолкает, внимательно смотря на меня чуть прищуренными улыбающимися глазами. Но в ее глазах, где-то в глубине, угадывается тревога.

- Что-нибудь случилось? – спрашиваю я. 

Она секунду молчит и произносит:

- Случилось. Я тебя начинаю бояться.

- Бояться? – мозг, как счетная машина прокручивает все, что произошло между нами за последние дни. – Я тебя чем-то обидел? Что-то неправильно сделал?

- Нет, виноват не ты. Вина моя. Видишь, я сама пришла к тебе, - она закрыла ладонями лицо, потом резко опустила руки, но глаза ее были еще закрыты, и длинные ресницы нервно подрагивали, а руки зачем-то расстегивали и застегивали пуговицу кофты. - Мне очень уютно около тебя. И знаешь, о чем я думала?

Она открыла глаза, а я качнул головой.

- Я думала, что вот на краю земли живут два человека, совершенно не знают ничего друг о друге, лишь какие-то догадки, - она поправила сползшую с плеча куртку и продолжила. - Нет, наверное, не так объясняю… Просто, если бы не было тебя здесь, мне не захотелось бы приехать сегодня в поселок, и я бы не сидела здесь в чужом доме и не смотрела на спящего мужчину. Удивительно, но я сейчас испытываю чувство успокоенности, вернее, полной гармонии. Так случалось дома, когда я была еще девочкой, - она прижимает к вискам руки. - Мама сидит за письменным столом в сдвинутых на лоб очках, из мастерской отца доносятся ритмичные, ни на что другое не похожие щелчки – это он рубит мрамор новой скульптуры, а я сижу на диване, и на моей раскрытой книге лежит, опрокинувшись животом кверху, кот Арсений, Он мурлычит и одним прищуренным глазом смотрит на меня.

Она опять замолкает, опять поправляет куртку и продолжает:

- Мне страшно, потому что все эти ощущения и воспоминания говорят мне, что я слишком приблизилась к тебе.

А я вдруг осознаю, что, не слышу ее слов, только бархатный тембр ее голоса. Но я вижу ее глаза, и по их выражению, по мимике ее лица, по интонации, по музыке слов угадываю смысл того, что она говорит. И вдруг задаю себе вопрос: почему я испытываю к этой женщине такую нежность? Нет, это даже не нежность. Она заполнила меня всего приятно-ноющей истомой. Мне нелегко и сложно от этого чувства, потому что его во мне слишком много. Но ведь с моей стороны это не бессмыслица юношеской увлеченности – я уже тертый калач. Был женат, и был разведен, имел сожительницу, молодую танцовщицу, влюбленную в меня, готовую все стерпеть, все снести, лишь бы оставаться со мною. Я изменял ей, приходил с новыми подружками прямо в бар, где она танцевала, Она была очень красива и пластична, и я передавал ей в уборную цветы – она любила пионы. Потом она подходила к нашему столику и благодарила за цветы. Я церемонно целовал ей руку и говорил, что она лучше, чем Айседора Дункан. Девушка опять тихо произносила спасибо и уходила с грустными глазами. Я всякий раз терзался из-за этой своей эгоистичной пошлости.  Однажды попросил ее, чтобы она ударила меня тем букетом цветов, которые я преподнес. «Разбей эти цветы о мое лицо! – умолял я ее. Умолял и плакал. Плакал из-за невозможности справиться с самим собою.
Потом как-то моя пожилая соседка, жившая со мною на одной площадке, прошипела мне, когда мы ехали в лифте:

- Бог тебя накажет. Она святая, а ты богохульствуешь.

Я тогда не обратил внимание на ее слова: я же врач, резал человеческое тело вдоль и поперек, знаю, где, что, и для чего. Какой же орган в ней, думал я, будет мне мстить?  Но позже я познакомил ее с парнем из нашего института, только с хирургического. Хороший парень – дед и отец его тоже были медиками, причем именитыми хирургами. И он преуспел в медицине. Я знаю, он сделал ее счастливой. Как-то встретил их в театре. Она еще больше похорошела, посмотрела на меня приветливо, но взгляды, которыми она одаривала своего мужа, были полны люби и признательности. Откровенно, у меня тогда даже испортилось настроение, потому что понял - потерял женщину, которая могла мне быть нежным и верным другом.

Мои мысли прерывает Алёна.

- Понимаешь, - продолжает она, - восемь лет одиночества. Я бы раньше никогда не поверила, что смогу такое выдержать, Все заменила одна великолепная идея научной темы. Потом появилась еще одна причина, которая не дает мне права все бросить и уехать, - она замолкает и о чем-то задумывается. И вдруг неожиданно совершенно о другом. - Мне кажется, что я уже забыла родной Питер. Но мне он часто снится. И сны странные – иду по набережной Невы, вокруг огни, море огней! Петропавловка, Исакий, фантастическое безумие гарлянд на разведенных мостах. А я всматриваюсь в прохожих, потому что знаю: вот сейчас должна среди них увидеть тебя. Но вдруг все гаснет, а посреди Невы вспыхивает огонь этого нашего маяка, и я мучаюсь, бегаю по набережной, ищу катер, а потом вдруг замечаю тебя вдалеке и кричу, чтобы предупредить, что мы должны быть там, на маяке…

Она смотрит на меня глазами, в которых я вижу те переживания, что она испытала во сне. Я поднимаюсь, подхожу и опускаюсь на колени, Она приближает ко мне лицо. Совсем близко ее глаза. Она обнимает мою голову и прижимает к груди. Я слышу, как стучит ее сердце – учащенно, взволновано. Молчу и боюсь шевельнуться, чтобы не прервать эту близость, чтобы она не убрала свои горячие руки.

Алёна продолжает что-то говорить. Она в такт своим словам слегка покачивается, и от этого часть ее лица периодически попадает под лучи льющегося с кухни света от углей горящей там русской печи. Этот свет путается в ее волосах, играет в них, меняя оттенки, и вырывается наружу золотистым ореолом.

Потом Алёна вдруг вспомнила о пельменях. Она говорит мне, что уже давно их приготовила и они стоят в духовке, завернутые в полотенца. Но я не понимаю, почему она говорит о пельменях.  Снимал с нее полушубок, расстегивал пуговицы кофты, долго не мог справиться со змейкой ее брюк. Она продолжает гладить мои волосы и задает все время один и тот же вопрос: «Что ты делаешь? Ну, что ты делаешь?». Но в этом вопросе нет возмущения или недовольства, в нем скорее угадывается доверчивость, и в движениях ее тела я чувствую такие же нетерпение и желание скорее окунуться в тот океан близости, плавание в котором является вершиной придуманного природой или Богом блаженства.

…Мы лежим рядом, и я любуюсь ее телом и целую его - нежная, бархатистая кожа, пахнущая все той же очень знакомой травой. Мне кажется, будто когда-то такое уже было. 

Я говорю:

- Такое с нами уже было, только очень давно – тысячу лет назад, но я все помню. Все до мелочей. Даже запах твоего тела.

- Выдумщик, - говорит она. Я не вижу ее лица, но знаю, что она улыбается.

- Нет, все, что я говорю - правда. Я долго скитался и, наконец, нашел тебя. Бывает так. На краю земли. Ты действительно та, которую я носил все время в себе. 

Она поворачивает ко мне лицо и заглядывает в глаза, словно, пытаясь найти в них подтверждение моим словам. Целует меня и говорит:

- Мне приятно слушать тебя. Я часто разговариваю с тобой, когда тебя рядом нет. - Опять целует и тихо шепчет на ухо, словно, кто-либо может нас здесь подслушать: – Милый доктор, я тебя боюсь, потому что мне очень хорошо с тобой. А в жизни не бывает все так хорошо. 

Я хочу что-то сказать, но она прикрывает мой рот рукой и продолжает:

- Мне пора на маяк. Но не хочется, совсем не хочется уходить.

Она опять целует меня. И я опять чувствую, что действительно такое когда-то уже было. Я помню эти губы. Помню эти блики огней, бегающие по стенам.

Она встает, идет на кухню, и в проеме двери я вижу ее обнаженную фигуру. Как в замедленном фильме. Совершеннейшие формы женского тела.

На пирсе я обнимаю ее. И мы стоим так несколько минут. Стоим и молчим. Громыхая сапогами по доскам, к нам подбегает парень из радиорубки.

- Алёна Андреевна, торопитесь! – запыхавшись, скороговоркой выпалил он. - Получили «красную» - идет норд-ост.

- Я возьму дежурный катер и тебя провожу, – говорю ей.

- Доктор, не советую. Получили «красную», - предупреждает меня радист.

Трое суток море демонстрирует человеку свое превосходство. В горловину бухты оно вкатывает высоченные валы свинцовой воды и те, разбиваясь о многочисленные скалы, в гневе своем вздыбываются, и, словно гигантские животные в смертельном единоборстве, сталкиваются друг с другом, чтобы рассыпаться на бесконечное количество брызг.

На четвертые сутки шторм слегка поубавил свою ярость, но загонный ветер прижал к волнам облака и практически свел видимость к нулю.

У меня, не прерываясь, воет зуммер телефона. Снимаю трубку:

- Доктор, на маяке беда, - по свисту и шуму в трубке догадываюсь, что звонят из радиорубки, - Алёна Андреевна в очень тяжелом состоянии. Температура за сорок и боли в правой нижней части живота. Двигаться не может. Связались с районом. Для вертолета погода – гроб. Идет к нам санитарная машина. Через час будет. Что делать? Никакой катер к маяку сейчас не пройдет. Будем лишь гробить людей.
С приехавшим на «скорой» хирургом обсуждаем возможный диагноз на основании той скудной информации, которую удалось вытрясти из радистов: либо желчный, либо острый аппендицит. В такой ситуации в любом варианте нужна операция. Терять время нельзя. Стоящий рядом с нами староста, ни на кого не глядя, говорит:

- Нет, сейчас к маяку ничем не добраться.

Я всего две секунды в замешательстве - и появляется решение. Я не хирург, но я сумею туда добраться. Только я теперь могу ей помочь.Должен суметь.  Пойду туда на виндсерфинге. В кладовке у меня полный комплект снаряжения. Есть и гидрокостюм, правда, «мокрого» типа. Он устроен так, что набирает в поры воду, которая нагревается от тела и создает своеобразную защитную пленку. Я начал увлекаться виндсерфингом еще в институте. Вид спорта, который мой тренер – старый латыш – считал интереснее, чем полет на планере. Действительно похоже. Я притащил все это снаряжение сюда и часто в приливных циклах занимаюсь водным слаломом на заливах. И в хорошие ветры – а они здесь не редкость – удается планировать, используя парус как крыло. Три-четыре волны прохожу по воздуху. Ощущение – не пересказать. 

Бухта, окруженная амфитеатром скал, наполнена невообразимым грохотом беснующейся воды. Пришвартованные у пирса рыбацкие суда прыгают, как поплавки, и кажется, что волны вот-вот выбросят вместе с ними пирс на берег. Собравшаяся толпа рыбаков и врачи отговаривают меня от такого рискованного варианта. Староста произносит, не глядя мне в глаза:

- Разобьет о скалы. Уже первый «щербатый» не выпустит тебя из своей круговерти. Лучше подождать, может, Бог усмирит эту нечисть.

Но мы с хирургом хорошо понимаем, что ждать нельзя. Задаю хирургу несколько вопросов. Договариваемся консультироваться по рации.

- Решаешься? – еще раз спрашивает он.

Надеваю рюкзак с хирургическим инструментом и всем остальным, что может понадобиться при операции. Получилось тяжеловато.

Хирург жмет мне руку, староста осеняет крестом.

Теперь самое главное - проскочить наплывную волну. Ветер прижимной, значит, придется все время идти переменными галсами. Жду отката, проталкиваю доску вперед и заскакиваю на нее, накренив парус, чтобы зацепиться за ветер.

Получилось! Угадываю скалы по светящейся пене и обхожу их подальше, чтобы не затащило в водоверть. От напряжения не чувствую холода проникшей сквозь резину воды. Руки конвульсивно сжимают дугу паруса, стремясь подвернуть полотнище под острый угол к ветру. Главное – устоять, если сбросит с доски, поднять парус с висевшим за спиной рюкзаком будет невозможно. Я это хорошо осознаю, но страха не чувствую: такое ощущение, что управляют мною уже не мои мозги:  Я - просто автомат, и маневры предпринимаю раньше, чем понимаю, для чего я это делаю.

Свет маяка вырвался из темени неожиданно и совсем рядом. Я увидел перила причального мостика, на которые несла меня волна. С огромным усилием отжал от себя парус и на вираже прыгнул на перила. Повис, зацепившись за них руками, но серфинг настиг меня и ударил острым бортом по бедрам обеих ног. От нестерпимой боли я разжал руки, и перила стали медленно выползать из моих ладоней. Но следующая волна перевернула доску, и она уже всей своей плоскостью прижала меня к мостику. Это, очевидно, и спасло меня, помогло удержаться и перевалиться через перила. По мостику полз на животе, хватаясь за края дощатого настила, чтобы не смыло обрушивающимися на мостик волнами.

Она лежала на кушетке, укрытая розовым полосатым пледом, цвет которого еще больше усиливал мраморную бледность ее лица. Услышав мои шаги, она открыла глаза и прошептала:
- Господи, как же ты добрался? Ты же мог погибнуть…

- Все в порядке, Алёна, все в порядке, - повторял я, сдирая с себя гидрокостюм. Кисти рук, сведенные судорогой от холодной воды и напряженной борьбы с парусом, плохо подчиняются, я их почти не чувствую. Мне кажется, я пытаюсь что-то делать не своими, а чужими руками. Но осознание опасности, грозившей Алёне, придает согбенным пальцам удивительную силу.

Еще несколько минут ушло на массирование рук – горячая вода из бойлера, спирт в смеси с глицерином помогли восстановить чувствительность пальцев.

Замеряю пульс, температуру, пальпирую живот и прихожу к выводу – перитонит, критическое состояние. Сообщаю хирургу, оставшемуся на берегу, о диагнозе и о том, что приступаю к операции.
- С Богом! Наркоз вводи щадяще. Следи за пульсом, - дает свои наставления коллега. 

Больше всего волнуюсь, когда делаю первый разрез, но осознание того, что я оперирую бесконечно дорогого мне человека, наполняет меня уверенностью - я справлюсь, я должен это сделать. И еще мелькнула мысль о том, как правильно поступал я, проводя долгие часы за «фонарем» над хирургическим отделением нашего института, где работали светила хирургии.

Когда я ужу кончаю зашивать наружный разрез, раздается скрип металлической двери. Я поднимаю глаза, и увиденное заставляет меня вздрогнуть. В проеме двери стоит человек. Нет, это не был человек. Это были только какие-то части человека, которые держались вместе, благодаря бинтам, металлическим шинам и еще чему-то непонятному.  На меня зло смотрел единственный глаз, а вторая часть лица и головы были очевидно скальпированы и сокрыты под бинтами. Изувеченные губы незнакомца закрывали только одну часть рта, и оскал видневшихся поломанных зубов вносил в картину его портрета что-то хищное. Одна рука совершенно высохла и была похожа на безвольно висевшую плеть, а другой он придерживал палку, рукоять которой упиралась в грудь, возможно, для сохранения равновесия.

- За-ра-ти, - произнес, вернее, пропел он протяжно.

- Здравствуйте, - отвечаю я, ибо понимаю, что это он поздоровался.

Еще раз посмотрю на незнакомца, продолжавшего неподвижно стоять в проеме двери, и меня осеняет страшная догадка: этот изувеченный человек – муж Алёны. Это и есть тайна маяка «Заговоренный», которую она хранит от посельчан. Восемь лет она ухаживает за тяжелым инвалидом, превратив себя в затворницу маяка и заложницу этой жуткой тайны.

- Ты безумец, ты пришел сюда умереть, – слышу голос человека, стоявшего в проеме. Произнеся это, он начал медленно разворачиваться, и по нескоординированному движению его ног я понял, что у него поврежден и позвоночник. Металлическая дверь, издавая стонущий скрип, закрылась и спрятала за собою это странное существо.

« Женя, почему молчишь? Женя, ответь берегу! Женя, говори же что-нибудь, черт возьми!» – хрипела рация голосом находившегося на берегу хирурга.

Я молчал. Я смотрел на прекрасное лицо женщины, еще не вышедшей из-под действия наркоза, и думал о том, что, наверное, невозможно переоценить ее мужество и самоотверженность. Она обладала самыми ценными дарами, которыми только может наградить природа женщину: восхитительной красотой, умом и сердцем огромной доброты – и все это давало ей возможность полноценной и блистательной жизни. Но она отказалась от нее, заменив жизнью на маленьком скальном пятачке, продуваемом ветрами и обмываемом волнами холодного моря ради этого получеловека.

Но для меня тайна «Заговоренного» не кончалась, а только начиналась

Я сижу на стуле возле Алёны и всматриваюсь в ее лицо. Мне кажется, что я знаю уже каждую его черточку и знаю все об этой женщине, понимаю многое, что движет ее поступками. Но сейчас я в оцепенении, в моем мозгу роем пчел мечутся мысли и возникают вопросы. Но шум бушующего за стенами моря, соединяясь с напряжением операции и усталостью почти полуторачасовой борьбы с волнами при переходе на маяк прерывали логику мыслей и, как при просмотре фильма с вырезанными большими кусками пленки, путали все в голове, рождали новые картинки и выдумывали видения, которых со мною никогда не случалось. Потом все куда-то провалилось – я уснул.

Проснулся я от прикосновения к моей руке. Я вздрогнул, открыл глаза и увидел Алёну.

- Бедный мой, - шептала она. – Любимый мой доктор. Я еще живая? Она закрыла глаза и, не открывая их, спросила:

- Ты его видел? – не дождавшись моего ответа, продолжила. - Это мой муж. Тогда, со старым смотрителем маяка, мы его нашла в расщелине скалы «Верблюжья». Волны там раздирали его об острые скалы, и, когда нам удалось вытащить его из расщелины, это была уже только половина человека. Он очень гордый. Он нам тогда сказал, что хочет умереть здесь, на маяке, и не хочет, чтобы таким увидели его родные, коллеги и вообще посторонние люди. Я знала его характер, знала, что вывезти его в больницу нам не удастся. Благодаря старому смотрителю маяка он остался жив, если, конечно все его мучения можно назвать жизнью. И еще он обладает… - она говорила уже с большим трудом, я видел, что силы ее покидают.

- Все, Алёна, все. Сейчас тебе лучше уснуть, - прерываю ее. - Мы потом поговорим обо всем. Хорошо? А сейчас спокойствие, полное спокойствие.

- Очень больно, - жалуется она.

Ввожу в капельницу новую дозу обезболивающего. Она еще слаба, не вышла полностью от действия наркоза, поэтому быстро уснула.

Поднимаюсь со стула и опять падаю на него – резкая боль в задних мышцах бедер выключила ноги. Я понял: это только теперь догнали меня последствия удара ребром серфинга. Массажирую бедра, резко щипаю и оттягиваю мышцы ушибленных частей ног – теория знакомого мне невролога, утверждавшего и практиковавшего ослабление болевых эффектов причинением новых болевых ощущений. Жестоко, но помогает.

Опять встаю и, тяжело переставляя плохо подчиняющиеся ноги, направляюсь к металлической двери.

Стучу. Молчание. Толкаю дверь и она, издавая стонущий скрип, медленно открывается. Над большим столом, заваленным бумагами, книгами, пробирками, возвышалась уже знакомая мне изуродованная голова человека. Рядом на полках стояли микроскопы, аквариумы различной величины, банки с морскими обитателями, еще приборы, приборы и огромное количество папок.

- У вас здесь лаборатория, - говорю я.

Он мочит.

- Я доктор. Может, вам нужна моя помощь? – спрашиваю я.

Голова зашевелилась, единственный глаз заморгал и на том, что оставалось от его лица, появилось что-то вроде улыбки, и он заговорил. Он сказал, что обо мне все знает. Говорил, пропуская буквы и отдельные звуки, но в целом можно было догадываться, что он хочет сказать. Потом из-под стола появилась рука и опустила абажур настольной лампы, что спрятало его лицо в тень. И он продолжил: ему известно, что я тот человек, которого любит его жена. Она ему все рассказала. Он видел, что я пришел на маяк на виндсерфинге, и, по его мнению, я рисковал напрасно, потому что Алёну не надо спасать. Она должна умереть. Потом голос его повысился до пискливого крика и он, еще больше коверкая слова, сказал, что он ее мне не отдаст. Он, конечно, уже не мужчина, и сам он страшнее Квазимоды, но она – это то, ради чего он перенес и продолжает терпеть дьявольские боли, ради чего он восемь лет работал и сделал открытия, которые потрясут академиков. Он умрет вместе с Алёной. Она обещала ему это. Но теперь в их жизнь вмешался я. Она за последнее время очень изменилась, и он догадывался почему.

Он опять умолк, сделав несколько глубоких свистящих вдохов, потом направил свет лампы на меня и сказал, что я умру вместе с ними здесь, на маяке. Каждый, кто его увидел, должен умереть.

Опять сделав небольшую паузу и несколько раз глубоко вздохнув – ему явно не хватало воздуха, легкие у него, очевидно, тоже были повреждены - он сказал, что видит, что я тоже болен, серьезно болен, что я вот-вот свалюсь с ног. А шторм продолжится еще дней пять, предсказывал он, поэтому на маяк никто добраться не сможет. За это время все мы уйдем из этой жизни. 

Произнеся это, он вдруг разразился смехом, звуки которого были похожи на шум, возникающий при трении напильника о металлическую трубу.

И действительно, я вдруг почувствовал, что у меня затруднено дыхание, и меня трясет такой озноб, будто я нахожусь на вибраторе, которым в поселке рыбаки сортируют рыбу. Я начал пятиться назад, держась за стенку.

Когда за мною захлопнулась металлическая дверь, я сделал еще несколько шагов и свалился возле кушетки, на которой лежала Алёна. Я вставил себе в рот термометр и начал ползать вокруг, ища рацию. С каждой минутой мне становилось все хуже, и я даже начал терять ориентацию. Рация была где-то рядом - она издавала характерный треск и беспрерывно продолжала звать меня, требовать, чтобы я отозвался. Наконец я наткнулся на нее, вынул изо рта термометр и посмотрел на шкалу: ртуть уже перешагнула черту сорок.

Нажимаю кнопку на рации и говорю:

- Операция, кажется, завершилась благополучно. Алёна спит. Мне плохо. Температура у меня уже зашкаливает. По моему самочувствию, у меня двустороннее воспаление легких. Мой гидрокостюм не годится для полутора часов купания в северном море. Но здесь другая опасность - и для больной, и для меня. На маяке - муж Алёны. Он страшно искалечен и обезображен. 

Мне тяжело дышать. Дыхание сопровождается болями в спине и груди. Я меняю позу и продолжаю:

- Самое неприятное, что у него серьезные сдвиги в психике – скорее всего, распад личности с преобладанием агрессивных мотивов. На мой взгляд, это параноидальная боязнь своей обезображенной внешности, и на этой основе в нем утвердилось мнение, что его никто не должен увидеть. Он вполне серьезно намерен умертвить свою жену, меня и покончить с собой. Если я выключусь, все именно так и случится. Нужна помощь, нужны люди! Ищите срочно способ перебросить сюда людей!

Я посмотрел на часы: кончались вторые сутки моего пребывания на маяке. Ввожу себе максимальную дозу антибиотика и, расходуя остатки сил, усаживаюсь на стул возле Алёны. Опираюсь о спинку стула и ставлю ноги так, чтобы в случае, если усну или потеряю сознание, я бы непременно свался на пол. Проверяю пульс Алёны, и она от моего прикосновения просыпается.
- Как чувствуешь себя? – спрашиваю.

- Кажется, лучше, - она улыбается и кладет свою руку поверх моей.

Смотрит на меня внимательно, и улыбка сходит с ее лица.

- Ты плохо выглядишь, у тебя очень горячие руки. Тебе плохо?

- Я, кажется, немножко простудился. Но это пройдет, - успокаиваю ее. – Дело в другом. Я опять разговаривал с тем человеком за железной дверью. Он сказал, что ты должна умереть. Он психически ненормален, и эти его намерения вызывают во мне серьезную тревогу.

- Да, он жутко не хочет, чтобы его кто-нибудь увидел. Он очень гордый и высокомерный человек. Он был очень красив. Но то, каким он стал теперь, видимо, вместе с испытываемыми болями поломало его психику. Он сейчас ненавидит берег и людей, которые там живут. И поставил мне условие: никто посторонний не должен появиться на маяке. И еще: считает меня своей собственностью. Мы венчались в церкви, и недавно он сказал, что к нему приходил Бог и велел, чтобы мы умерли вдвоем одновременно на этом маяке. К этой идее он относится вполне серьезно и даже сказал мне, что мы отравимся ядом, который он заготовил из челюстей лобана. По его плану, сначала умру я, а потом он тоже примет яд и уйдет в море, чтобы никто не увидел даже его трупа.

- Боже мой, зачем же ты живешь здесь с таким человеком?

- Он умолял меня не бросать его, иначе он сразу покончит с собой. Мне его жаль. Он испытывал страшные боли. Кроме того, мы делали нашу работу – тема очень интересная, и лучших условий для проведения экспериментов, чем здесь, на маяке, не найти. Хотя страшно покалечен, он все-таки здорово помогал.  Он провел почти половину лабораторных исследований. А эта идея с самоубийствами у него появилась сравнительно недавно. Но когда я сказала ему, что люблю другого мужчину, то поняла: если хочу жить, надо уходить с маяка. Он уже появился возле меня ночью со шприцем, заполненным ядом. Но от шума палки, с помощью которой он передвигается, я проснулась.

Я опять беру рацию и вызываю берег. Запрашиваю прогноз погоды, и есть ли какие-то шансы с земли добраться до маяка.

Узнаю голос старосты:

- Доктор, весь поселок уже вторые сутки не спит. У радиорубки собрались почти все жители поселка. И бабы наши вслух рыдают. Центр сейчас ведет переговоры с пограничниками, у них есть опытные вертолетчики. Но шансов, что они дадут согласие, мало – погода хуже не придумаешь. Продержись, доктор, - просит он, - продержись, родимый!  И спаси, пожалуйста, Алёну Андреевну. Об этом мы тебя всем поселком просим!

Я с трудом опять добираюсь до комнаты с металлической скрипящей дверью и вижу ту же картину: над столом торчит забинтованная голова и действующая левая рука этой головы что-то пишет на листе бумаги.  В руках у меня длинный кусок веревки, я поднимаю его над головой и произношу:

- Думаю, что это несколько притормозит ваши идеи убийств и самоубийств.

Глаз смотрит на меня с ненавистью. Обхожу стол и обматываю туловище изуродованного человека у спинки стула. Завязываю несколькими узлами, отбрасываю в угол комнаты ногой кривую палку, которая помогала ему передвигаться, рукой сметаю все со стола и выхожу, захлопывая металлическую дверь. И при этом фиксирую, что я не слышал ее едкого скрипа. Думаю, не вернуться ли назад и проверить еще раз, скрипит ли дверь, но сил у меня на это уже не остается. Ноги подкашиваются, падаю на мой резиновый гидрокостюм, лежащий на полу, и проваливаюсь куда-то в темноту.
Просыпаюсь от того, что что-то острое вонзилось мне в бедро, открываю глаза и вижу совсем рядом с моим лицом глаз перебинтованной головы. Откуда-то явившиеся силы помогают мне приподняться на локте, и я вижу торчащий в моем бедре шприц. Он наполнен какой-то зеленоватой жидкостью.  Вытаскиваю его рывком из ноги и отшвыриваю. Отталкиваю от себя ногой искалеченное тело и бросаюсь к топчану, где лежит Алёна.

- Уже поздно, доктор, поздно, - слышу дребезжащий и путающий звуки голос перебинтованной головы. - Она уже ушла ко мне навстречу. Через несколько минут мы встретимся с ней там, в другом мире. Вы там не будете нам мешать.

Я, наконец, начинаю осознавать, что произошло – вижу на предплечье оголенной руки Алёны еще кровоточащий след укола.  Кричу что-то несвязное и разворачиваюсь, полный ярости, чтобы наброситься на перебинтованную голову, но вижу, как это бывает в кино, врывающихся в комнату вооруженных людей в камуфляжной форме. Я им что-то кричу, указывая на Алёну, но мне не хватает воздуха, и я опять теряю сознание.

Прихожу в себя и слышу голос профессора Хомутова.  Открываю глаза: действительно рядом со мною и группой врачей стоит Хомутов. Он преподавал у нас в институте. Но он же в Питере. Спрашиваю:
- Что я, в Питере?

- В Питере, голубчик, в Питере, - говорит Хомутов. – Тебя четыре дня назад привезли к нам самолетом. И правильно сделали – положение серьезное. Четыре дня мы до тебя, голубчик, достучаться не могли. Ну, слава Богу, достучались…

Через неделю мне разрешают выходить на прогулки. В двухстах метрах от больницы - Нева. Спускаюсь по широким ступеням к воде и сажусь на швартовый столбик. Смотрю на серую воду, горбящуюся от дующего с устья ветра, и вспоминаю сон, который мне рассказывала Алёна. Шарю глазами по поверхности Невы, но маяка нет. Нет мрачных, изъеденных штормами камней. Значит это не сон, значит все, что случилось, – правда. Ее действительно нет. Я только сейчас вышел из оцепенения, прикрывавшего завесой реальность всего происшедшего. Нет Алёны!  Глаза наполняются слезами. Слезы текут по щекам, но я даже не вынимаю рук из карманов.

Две маленькие девчонки в одинаковых капюшонах, игравшие у самой воды, заметили мои слезы и о чем-то зашептались. Я отвернул голову, но услышал приближающиеся робкие шаги, и детский голосок спросил:

- Дяденька, что вы, заболели? Вам больно? – она потерла носком туфли по ступеньке и опять спросила. - Вам позвать кого-нибудь?

- Милые мои девчушки, растите счастливыми, - говорю я и начинаю. подниматься по ступенькам набережной. Уже наверху опять оборачиваюсь к девочкам, продолжающим смотреть на меня, и хочу им сказать, как непросто быть счастливым в этой жизни. Но ничего не говорю. Смотрю на Неву, и меня охватывает ощущение дикой бессмысленности этого потока воды, раздражающее меня ощущение, потому что вдруг начинаю понимать, как безразличен этот вечный поток к тому, что происходит с нами.