На повестке дня у проамериканских сил в России - революция. Вернее, организация госпереворота. И пытаются развернуть подрывную деятельность вокруг процесса над олигархом Ходорковским – мол, вот, начались репрессии… Данные общественные силы анализируют ситуацию в терминах «допущения-недопущения» пресловутых «оранжевых вариантов» для России. Между тем, смеем заверить, что никакой «оранжевой революции» в России не будет.

Кажущаяся неизбежность «революционного марша» по СНГ порождена наложением внешних и внутренних обстоятельств. Внешние обстоятельства - это глобальный характер вполне технологичного, организованного и ресурсно-обеспеченного процесса продвижения демократических услуг на сформированном и тщательно упакованном «всемирном рынке демократии». По сути своей, этот процесс воспроизводит в условиях и на технологическом уровне XXI века феномен организации работы Коминтерна - всемирного бюро по экспорту социалистических революций, координируемого и финансируемого из единого источника. И наличие в составе «мозгового центра» неоконсерваторов нескольких бывших троцкистов (круг американца Пола Вулфовица) - это, конечно, не причина, а что-то вроде символа преемственности метода. Этот центр мы условно назовём Глобинтерном.

Отличие между Коминтерном и Глобинтерном («Фондом поддержки демократии») - исключительно техническое. Коминтерн действовал в недрах индустриального мира, его инструментами были тотальная пропаганда и массированная организационная деятельность конспиративного характера, опирающаяся, прежде всего на механизмы идеологического управления. Постиндустриальная эпоха сегодняшнего дня отличается исключительно конкретными механизмами. Вместо тотальной, массированной идеологической пропаганды - достаточно глубоко разработанные, многоуровневые и диверсифицированные PR-технологии, действующие на разных уровнях восприятия - не только рациональном, но и - прежде всего - эмоционально-психологическом, подсознательном: не только там, где убеждения или вера, а, прежде всего там, где мода.

Отличаются эпохи, конечно, и уровнем многообразия технических возможностей распространения информации, а также наличием гораздо более внятных, отрефлексированых подходов в планировании, организации и финансировании работ - своего рода маркетинговых технологий, окончательно превращающих экспортно-революционную деятельность из организации революционного процесса в реализацию революционных проектов.

Однако общего у Коминтерна с Глобинтерном куда больше, чем различного. Во-первых, это - наличие мощного и действенного набора методов эмоционально-психологической легализации агрессии, создающей массовую иллюзию этической оправданности враждебных действий («освобождение труда» в одном случае, «свобода и права человека» - в другом). Во-вторых, это - наличие предельно четкой системы конкретных интересов (борьба за власть, ресурсы и финансово-экономические возможности во всемирном масштабе).

Ещё одна важная общая черта двух Интернационалов - коммунисты называли ее «догматизмом и начетничеством». Современный Запад можно обвинить в глобалистской шаблонности, схематизме, стереотипности - которые на бытовом уровне находят свое проявление в смехотворном ханжестве «политкорректности.

Второй базовой причиной кажущейся неизбежности революционного крушения всех пока еще не свергнутых режимов в СНГ является тяжелейший кризис, который можно назвать кризисом недореволюции. Революция - это не только смена экономической формации, но и социально-психологическая катастрофа, крушение системы ценностей, господствующей в обществе, и возникновение на ее месте другой. Поэтому всякая революция - это, прежде всего, череда символических действий, будь то переименование министров в народные комиссары или 7 ноября в 18 брюмера. Она подводит черту под эпохой, которая изжила себя и в которой действующие общественные институты утратили способность к гармонизации общественных отношений.

Но тогда для России 1991г. стал годом несомненной и грандиозной революции, когда в отсутствие революционных организаций, под воздействием плохо координируемых общественных настроений в течение нескольких месяцев рухнула национально-государственная структура - СССР - которая еще за пять лет до того воспринималась как нерушимая геополитическая данность, «перестраивающаяся» для того, чтобы продолжить временно приостановленный процесс коминтерновской экспансии. «Коминтерновский» проект с его позднесоветскими модификациями надорвался на собственной экономической неэффективности, на пагубности номенклатурной системы элитообразования (начисто лишенной на исходе 1970-х механизмов оптимизации руководства), а также на сломе идеологических стереотипов, господствовавших в мире на протяжении 50 лет. Эффективность словарной энергетики коминтерновского проекта в 1920-60гг., безусловно, выигрывала на фоне идеологической невнятности «капиталистического проекта». За исключением редких случаев, связанных с появлением харизматических вождей (прежде всего, Рузвельта и Черчилля), западные политики принимали навязанные им Москвой роли «реакционеров», врагов «мира и прогресса», апологетов «капитализма». Социалистическая фразеология была модной среди профессоров, студентов и политиков, а эпохальные социально-экономические успехи «капиталистического общества» оставались фактически не вербализованными и не адаптированными официальной идеологией - идеологией консервативно-охранительной, оборонительной, пассивной.

В массовом, всемирном масштабе ситуация изменилась в 1970-80гг. - после прихода к власти Тэтчер и Рейгана. Именно они отказались считать себя «защитниками старого мира», именно они прекратили обвинять коммунистов в том, что те «нарушают принципы коммунизма». «Неоконсервативная революция», вернее, контрреволюция, оказалась успешной, потому что сумела противопоставить изношенному идеологическому ресурсу «коминтерна» новый словарь, новую логику, новые символы и новые лозунги.

А захиревшая, надорвавшаяся номенклатурно-тоталитарная система рухнула, отвергнув идеологию коммунизма, «советскую власть» и «Союз Республик». Но рухнула, рассыпавшись лишь наполовину. Революция всё же была искусственной, но и была искусственно приостановлена, заторможена, а население в результате ввергнуто в глубочайшую массовую фрустрацию. Иерархическое устройство советской номенклатуры сыграло с ней и с народом СССР злую шутку. Энергия распада системы была использована для перераспределения власти в пользу нижних эшелонов той же самой партийно-государственной номенклатуры - на ее республиканских и региональных этажах. Сплоченная, соединенная общими стереотипами власти и личными связями, номенклатурная прослойка оказалась неспособна предотвратить идеологический крах режима, удержать наиболее одиозные внешние его символы - более того, приняла активное участие в развале «Союзного Центра» с предельно ясной целью - захвата верховной власти, перехода из нижнего и среднего в высший номенклатурный эшелон.

При этом повсеместно (почти) реализовался вариант «номенклатурного недопереворота» - вслед за отменой советских и коммунистических названий и введением элементов рыночной экономики последовали шаги, направленные на закрепление номенклатурного характера власти и недопущение внятной идеологической оценки происшедших событий. Из всех 15 республик СССР реальная десоветизация состоялась только в трех прибалтийских. В Прибалтике она стала результатом формирования новой национальной номенклатуры, сразу же сделавшей ставку на реальную независимость и отказ от советской идентичности. Именно поэтому в этих республиках не подвергались никакому сомнению не только переодевание милиционеров в полицейские, но и радикальные, шоковые реформы ЖКХ в первые же постсоветские годы. С первых же месяцев провозглашенной независимости были сформулированы единые ответы на ряд ключевых вопросов - о национальной государственности (по непрерывности от независимых республик 1920-1930 гг.), о советском периоде («оккупация»), о коммунизме и советской власти («преступный режим»). И самое важное, что на новый язык перешли все участники социально-политического процесса - от новых политических активистов из числа интеллигентов - «народнофронтовцев» до недавних членов ЦК компартий соответствующих республик.

Что касается России, которая до недавнего времени воспринималась в СНГ и в мире в качестве несомненного интеллектуального и политического лидера на постсоветском пространстве, то и там фантастические по своему масштабу социально-экономические и политические перемены совершились как бы исподтишка, по принципу „да и нет не говорить, черный с белым не выбирать”. Символом идеологической нерешительности и шараханий ельцинского режима, запрещавшего КПСС и освобождавшего цены, но так и не решившегося снести мавзолей и тысячи памятников Ленину по всей России, стала реформа государственной символики - старая музыка гимна, номенклатурно-приспособленческий обновлённый текст, «белогвардейский» флаг, двуглавый орёл и - армейское красное знамя без серпа и молота.
Однако революции в России больше не будет. Глобинтерновский проект в целом близок к выходу на «режим насыщения». Конвейерное применение отработанных технологий на самом деле обеспечивает один-единственный гарантированный результат - подрыв народного повиновения, всплеск бунта. Однако неотроцкисты-догматики рассчитывают на единообразность последствий - как и в давно уже европеизированной Сербии и Черногории, как в привилегированной республике Украине, они ожидают, что вслед за «праздником непослушания» успокоившийся и довольный народ перейдет в режим лояльности к новой власти, к окончательно десоветизированной номенклатуре, эффективно заточенной под выполнение традиционных обязанностей колониальной администрации, сформированной «из местных» Но даже на Украине и в Грузии «процесс идёт» вовсе не как по маслу. Отвергнутая, но неосмысленная советская реальность выплёскивается в тихих погромах: в юридических, экономических, дипломатических эксцессах, чреватых новыми сокрушительными взрывами массовых протестов. Куда более мрачные перспективы - у эрзац-революций в Казахстане, Киргизии, Узбекистане, а тем более с Ираком, глобинтерновцы не имеют ни организационного, ни финансового, ни политического ресурса для того, чтобы справиться со всеми теми джиннами, которых они уже навострились выпустить из «азиатских бутылок». Российская же ситуация - совсем особая.

С одной стороны, в стране, несомненно, наблюдаются самые острые признаки «недореволюции». Настроения фрустрационного озлобления, массовой неудовлетворенности фиксируются во всех слоях общества. Протестная реакция неадекватна - несколько лет назад люди годами терпели невыплату зарплаты, теперь рвутся на улицы из-за сотни рублей транспортных льгот. С другой стороны, специфика властно-общественной конфигурации в России делает «оранжевый» вариант невозможным в принципе. Вроде «политическая сцена» устроена примерно так же, как и в других постсоветских странах - есть номенклатурная «партия власти», есть несколько номенклатурных же оппозиционных проектов (вроде «Родины»), есть «либеральная» и «левая» оппозиция. Однако их структура и роли своеобразны. Во-первых, «партия власти» и «номенклатурная оппозиция» действуют в реально моноцентричном режиме - они действительно управляются из единого центра, более того, только эта управляемость и является единственным их реальным политическим ресурсом. Конфликт между разными ложноножками «партии власти» - это борьба за ресурс, за право называться «настоящей партией власти», причем в случае утраты лояльности всякая возможность бороться за этот ресурс исчезает, а значит, утрата лояльности невозможна. Это существенно отличает ситуацию от номенклатурных драк в братских республиках - там значительные пласты номенклатуры выбрасывались из власти буквально на улицу, лишались всякого доступа к ресурсу и превращались в мощный инструмент антисистемной активности.
Во-вторых, та оппозиция, которую можно было бы назвать политической, более-менее реальной, оказывается оппозицией по существу реваншистской, при этом маргинальной. Она состоит из КПРФ, СПС, «Яблока» и политических проектов опальных «олигархов» - то есть из сил, которые в результате политики нынешней власти потеряли все.

Конечно, эта политическая структура не может считаться стабильной. Угрозу стабильности несет нарастание реальной психологической напряжённости в обществе -той, которая при неблагоприятных обстоятельствах может «рвануть». Какие это обстоятельства? Во-первых, кризис в недрах «партии власти». Организационно-политическая слабость «Единой России», нехаризматичность её нынешнего руководства, отсутствие идеологии и жесткий кризис политического словаря - всё это вместе взятое существенно затрудняет эффективное использование партии в качестве электорально-политического механизма обеспечения преемственности власти.

На таком фоне вполне возможно развитие сюжета «бюрократического бунта». Этот вариант может носить децентрализованный характер. Он может включать в себя: утрату контроля в результате активизации аппарата «ЕР», его перехода к «самообеспечивающим» действиям, не согласованным с властью; конфликты между различными представителями «ЕР» на региональном уровне, формирование внутриэлитной региональной оппозиции на базе экономических конфликтов; аппаратный раскол на высшем уровне с попытками противопоставить «ЕР» другой, «более президентский», партийный проект. При подобном развитии событий неминуемо резкое ослабление политического руководства, нарастание информационно-политических проблем, осмысление и озвучивание ситуации оппозиционными силами и СМИ, резкое снижение престижа власти и полная утрата управляемости.

Во-вторых, не просто возможной, но полностью предсказуемой является попытка реализации «реваншистской оппозицией» традиционного «оранжевого проекта». Эта попытка будет включать в себя кумулятивную информационную атаку, создание молодежных инфраструктур «непризнания победы власти на выборах», запуск иных механизмов разрушения стереотипов гражданского повиновения. С учётом существующих социально-психологических проблем такое развитие событий вполне может привести к резкому, неуправляемому нарастанию массовых протестов против власти, срыву общества в стихийно-бунтарскую реакцию. Однако «оранжевый процесс» в России не может завершиться узурпацией победы на выборах его инициаторами. В силу специфики протестных настроений в России, особенно в регионах, можно ожидать, что инициаторы «оранжевого бунта» станут первым объектом социальной агрессии, более ненавистным, чем партия власти. То есть, протестующий электорат, в первую очередь, будет мстить тем, кто разбогател в годы грабежа и государства, и его рядовых граждан во время «недореволюции» начала 90-х гг.

В обоих случаях свержение «партии власти» ведет к хаосу, к кризису безвластия, к утрате управляемости с непредсказуемыми последствиями. Наиболее вероятными результатами такого развития событий становится: «самоорганизация» протеста по погромному варианту (самозахват власти маргинальными силами фундаменталистского толка), и даже - вмешательство внешних сил по варианту оккупационному. Возможно, в этом и кроется разгадка того, как последовательно в последние годы «приближалась» НАТО к нынешним границам России…

Такова общественно-политическая реальность России за три года до завершения второго президентского срока ее лидера. Вменяемая альтернатива варианту «преемственность власти» не просматривается. Никакой реальной базы для формирования в ближайшие годы системной оппозиции, которая могла бы обеспечить обновление политического класса и эффективный перехват власти, нет; социальной базы и ресурсных возможностей для ее формирования тоже нет. Поэтому единственной альтернативой катастрофическому прогнозу (будь то оккупационный «оранжевый», или фундаменталистско-погромный «чёрный») становится реальное восстановление властно-общественного диалога, отказ от схематизма, от шаблона, перехват информационно-политической инициативы.

В частности, одним из немногих эффективных «выходов» из кризиса недореволюции мог бы стать вариант использования энергетики массового недовольства через включение механизмов «управляемой революции», «революции сверху» - вариант, системно воспроизводящий схему победы в 1999г. При этом власти не обойтись без радикального кадрового обновления (в первую очередь, без замены безликих «андроидов» во главе властных политпроектов), без радикализации политического словаря, без перехвата эмоциональной, популистской риторики с выводом на первый план тематики национального достоинства и социальной защиты. Данный вариант мог бы быть реализован при наличии политической воли и жёсткого проектного планирования через слом существующих общественных настроений и снятие социально-психологической напряжённости. Впрочем, он представляется достаточно маловероятным в силу инерции политического мышления и ограниченности кадрового ресурса.  Но все встанет на свои места, когда будет назван политический преемник Владимира Путина…