Таинственная К**

Среди множества загадок, оставленных нам Пушкиным, - имя вдохновительницы поэмы „Бахчисарайский фонтан”. В „Отрывке из письма к Д.”, написанном в декабре 1824 г. для альманаха Дельвига „Северные цветы”, Поэт зашифровал ее имя литерой „К”.

Вот пассаж из него - головоломка для исследователей:

В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К* * поэтически описала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище, но не тем в то время сердце полно было: лихорадка меня мучила.

Что касается до памятника ханской любовницы, о котором говорит М.,  я об нем не вспомнил, когда писал свою поэму, а то бы непременно им воспользовался.

В этом ребусе необходимо отгадать имена нескольких человек, причастных путешествию в Бахчисарай. Прежде всего - неизвестное лицо, от которого Поэт услыхал историю о странном памятнике. Затем некая дама, обозначенная буквой К**, поэтически описавшая фонтан слез. Господин NN, водивший Пушкина по дворцу. И, наконец, „М.”, рассказавший о памятнике ханской любовнице. Итак, Пушкин обязан своей поэмой четырем различным персонажам.

Начнем с конца. „М.” - лицо, давно выявленное. Это дипломат и писатель, член Российской Академии, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол. Он посетил  Рим в том же 1820 году, месяцем позже. В своей книге „Путешествие по Тавриде” (издана в 1823 г.) упоминает о знаменитом храме Девы, воздвигнутом Гиреем в память о Марии. Господин NN - один из братьев Раевских (по-видимому, Николай), с которыми Пушкин путешествовал по Крыму. История о странном памятнике рассказана Пушкину еще в Петербурге. Кем? Исследователи решили, что это была женщина. При этом считали: в Крыму она бывала до того, как поведала Поэту романтичную легенду Бахчисарая. Таких „неоспоримых” претенденток на роль вдохновительницы поэмы оказалось несколько: Мария Аркадьевна Голицына, Мария Раевская-Волконская или одна из ее сестер - Екатерина, Елена, Софья; Наталья Строганова-Кочубей, дочь прекрасной фанариотки - Софья Киселева-Потоцкая. „Подозревали” также компаньонку барышень Раевских - молодую пленницу-татарку из Балаквы и даже Екатерину Андреевну Карамзину. Но осталась еще одна неизвестная (это уже четвертое лицо, причастное к истории создания поэмы) - таинственная К**, поэтически описавшая фонтан слез. Ее отождествляли с незнакомкой, воспетой в элегии „Нереида”. Стихотворение было напечатано без ведома автора в альманахе „Полярная звезда” за 1824 г. За сие самовольство - публикацию „глубоко личного” стихотворения - Поэт даже чуть было не поссорился с издателем А.А. Бестужевым: Посуди сам: мне случилось когда-то быть влюбленную без памяти, - писал ему Пушкин. - Я обыкновенно в таком случае пишу элегии, как другой мажет (...) свою кровать. Но приятельское ли дело вывешивать напоказ мокрые мои простыни? Бог тебя простит! но ты осрамил меня в нынешней „Звезде” - напечатав три последние стиха моей элегии; черт дернул меня написать еще некстати о „Бахчисарайском фонтане” какие-то чувствительные строчки и припомнить тут же мою элегическую красавицу. Вообрази мое отчаяние, когда увидел их напечатанными. Журнал может попасть ей руки. Что она подумает, видя с какой охотою беседую об ней с одним из петербургских моих приятелей. Обязана ли она знать, что она мною не названа, что письмо распечатано и напечатано Булгариным - что проклятая Элегия доставлена тебе черт знает кем - и что никто не виноват. Признаюсь, одной мыслию этой женщины дорожу я более, чем мнениями всех журналов на свете и всей нашей публики.

Речь идет о письме к Бестужеву от 8 февраля 1824 г, попавшем в руки Булгарина. В нем Поэт вновь упоминает о даме, которой он обязан сюжетом поэмы: Радуюсь, что мой „Фонтан” шумит. Недостаток плана не моя вина. Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины.

Но почему так трепетно, с какой-то рыцарской, несвойственной ему в ту пору, галантностью оберегал Пушкин от любопытных взоров ее имя?

Прочитаем „Элегию”:
Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою, полубогиня грудь
Младую, белую, как лебедь, воздымала
И пену из власов струею выжимала.

Вот, оказывается, в чем дело - сокрытый меж дерев Пушкин подсматривал (словно пубертатный мальчишка!) за купающейся Нереидой! Не женщины честь, а свою собственную оберегал Поэт! Такой дерзкий для дамы и постыдный для самого Пушкина поступок предан гласности! Да еще чуть ли не с указанием имени дамы - той, что рассказала легенду! Ведь ближайшие друзья знали, кто она. Да, конечно же, было чем возмущаться! Глубоко личный момент стал достоянием публики!

По мнению некоторых исследователей, она звалась Екатериной Николаевной Орловой. Старшая дочь генерала Н.Н. Раевского, а с 1821 г. жена генерала М.Ф. Орлова - командира 16-й пехотной дивизией, стоявшей в Кишиневе. Вместе с ней и ее сестрами, братьями и отцом Пушкин в 1820 г. путешествовал по Кавказу и Крыму, жил три недели со всей семьей в Гурзуфе. Красивая, властная, женщина необыкновенная (писал Пушкин брату), она заслужила в Кишиневе прозвище „Марфа-посадница”. Какие-то ее черты отражены Поэтом в Марине Мнишек: Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова. Не говори, однако, это никому. - Пушкин Вяземскому в 1825 г. Но припомню, что в образе Марины Мнишек находят сходство и с Собаньской. Еще один пример тому, что в каждой пушкинской героине проглядывают лики нескольких реальных личностей. Однако другие видят в незнакомке „К**” Марию Раевскую-Волконскую. Непонятно также, почему старая (написанная, по мнению пушкинистов, в 1820 г. в Каменке) Элегия вдруг неожиданно, в 1823 г., пошла гулять по рукам и кем-то была послана в альманах к Бестужеву? И еще: в написанном в 1824 г. „Отрывке” о путешествии в Бахчисарай только ли одна из сестер Раевских скрыта Поэтом под литерой К**? А что, если по своей привычке создавать собирательный образ, Пушкин имел в виду еще какую-то другую не известную нам женщину? Ведь „Отрывок из письма к Д.” - нельзя отнести к эпистолярному жанру, точнее, это незавершенное эссе или путевой очерк. И, следовательно, не надо искать в нем буквального сходства с одной из знакомых Поэта.
Попробуем разгадать незнакомку с помощью подсказки Анны Ахматовой о „тайнописи” Пушкина: Не знаю, довольно ли сказано в науке о величайшем поэте XIX века ( во всяком случае) про эту его особенность, и так ли легко довести эту мысль до рядового читателя, воспитанного на ходячих фразах о ясности, прозрачности и простоте Пушкина. Ахматова интуицией гениально одаренного человека сумела многое прочитать в тайнописи другого гения. В том числе и о утаенной любви - Собаньской. Имя Каролины встречается почти в каждой из 13 ахматовских статей о Пушкине. Она поняла - Пушкин не мог выйти из затворенного круга своей страсти к этой женщине. Тема Клеопатры, демона, падшего ангела - Собаньской стала для Поэта навязчивой мыслью, преследовала его неотвязно - в стихах, прозе, в маленьких трагедиях, в набросках будущих произведений. Ахматова везде - за что бы ни взялась у Пушкина - находит ее черты.

Поэт, желая уберечь имя женщины (по-настоящему глубоко и до конца жизни любимой), сознательно запутал всех - брата, друзей, литературных критиков, будущих исследователей.

Три письма Пушкина, написанных в период завершения „Бахчисарайского фонтана”, кое-что проясняют в этой истории.

Черновик письма Неизвестной (июнь-июль 1823 г.):

Не из дерзости пишу я вам, но я имел слабость признаться вам в смешной страсти и хочу объясниться откровенно. Не притворяйтесь, это было бы недостойно вас - кокетство было бы жестокостью, легкомысленной и, главное, совершенно бесполезной, - вашему гневу я также поверил бы не более - чем могу я вас оскорбить; я вас люблю с таким порывом нежности, с такой скромностью - даже ваша гордость не может быть задета.

Будь у меня какие-либо надежды, я не стал бы ждать кануна вашего отъезда, чтобы открыть свои чувства. Припишите мое признание лишь восторженному состоянию, с которым я не мог более совладать, которое дошло до изнеможения. Я не прошу ни о чем, я сам не знаю, чего хочу, - тем не менее я вас...

Письмо незавершено. Оно выпало из поля зрения исследователей и посему не установлено место отправления - Кишинев или Одесса. Содержание другого письма Пушкина - к Льву Сергеевичу (от 25 августа 1823 г.) - позволяет предположить, что любовное объяснение написано в Одессе накануне кратковременной отлучки в Кишинев. Окончательно перебравшись в Одессу, Пушкин меланхолически описывает брату свое теперешнее настроение - здесь всполохи бурных переживаний последнего времени, одиночество («нигде не бываю, кроме в театре»), досада на Туманского (он поспешил сообщить кому-то в Петербург имя нового увлечения Пушкина, связав его с будто бы посвященными ей пассажами из „Бахчисарайского фонтана”). Создается впечатление, что желание уберечь эту женщину от сплетен и было единственным поводом письма к брату.

И наконец, черновик третьего письма к Александру Раевскому (от 15-20 октября из Одессы) проясняет суть двух предыдущих посланий:

Отвечаю на вашу приписку, так как она более всего занимает ваше тщеславие. Г-жа Собаньская еще не вернулась в Одессу, следовательно, я еще не мог пустить в ход ваше письмо; во-вторых, так как моя страсть в значительной мере ослабела, а тем временем я успел влюбится в другую, я раздумал. И, подобно Ларе Ганскому, сидя у себя на диване, я решил более не вмешиваться в это дело. Т.е. я не стану показывать вашего послания г-же Собаньской, как сначала собирался это сделать (скрыв от нее только то, что придавало вам интерес мельмотовского героя) - и вот как я намереваюсь поступить: из вашего письма я прочту лишь выдержки с надлежащими пропусками; со своей стороны я приготовил обстоятельный, прекрасный ответ на него, где побиваю вас в такой же мере, в какой вы побили меня в своем письме; я начинаю с того, что говорю: „Вы меня не проведете, милейший Иов Ловелас; я вижу ваше тщеславие и ваше слабое место под напускным цинизмом” и т.д.; остальное в том же роде. Не кажется ли вам, что это произведет впечатление? Но так как вы - мой неизменный учитель в делах нравственных, то я прошу у вас разрешения на все это, и в особенности - ваших советов; но торопитесь потому что скоро приедут. Я получил известие о вас; мне передавали, что Атала Ганская сделала из вас фата и человека скучного, - ваше последнее письмо совсем не скучно. Хотел бы, чтобы мое хоть на минуту развлекло вас в ваших горестях...

Эти три письма - словно строки из того романа - нерассказанного, незаписанного - о трех месяцах жизни Пушкина летом-осенью 1823 года. Писались разным адресатам, с интервалами в полтора-два месяца, но все три проникнуты одной мыслью, одним чувством. И в них даже через 175 лет еще слышится учащенное биение пульса Поэта - могучей страстью очарованного. Что было летом 1823 г., мы не знаем. Биографы молчат об этой странице Его жизни. Но стихи Поэта рассказывают о ней лучше всяких сочинителей. Читайте его „южный цикл” - Одесский, частично и Михайловский - он наполнен этой страстью, волнует нежный ум, кричит, стонет, грустит. Кто-то из одесских знакомых Пушкина потом вспоминал о бале, устроенном Виттом на корабле. Гостей развозили по домам в шлюпках. Ночь, звезды, луна, завораживающие фосфорические искры в струях воды, взметаемых веслами... И Пушкин в одной лодке с Собаньской... Не об этом ли мимолетное воспоминание в „Евгении Онегине”: Быть может, в мысли нам приходит Средь поэтического сна Иная, старая весна И в трепет сердце нам приводит Мечтой о дальней стороне, О чудной ночи, о луне... Возможно, была и поездка на корабле в Крым, подобная той, которую Витт устроил в 1825 г. для Мицкевича.

Морей красавец окрыленный!
Тебя зову - плыви, плыви,
И сохраняй залог бесценный
Мольбам, надеждам и любви.
Ты, ветер, утренним дыханьем
Счастливый парус напрягай,
Волны внезапным колыханьем
Ее груди не утомляй.

Пушкин летом 1823 года завершал „Бахчисарайский фонтан”. Без сомнения, читал Собаньской отрывки из него.

Уже после выхода в свет поэмы Пушкина в Михайловском вновь захлестнули воспоминания о полуденном крае - рождается целый цикл „морских” стихотворений: „К морю”, „Виноград”, „О дева-роза, я в оковах”, „Ночной зефир струит эфир”, „Ненастный день потух”, „Фонтану Бахчисарайского дворца”. Последнее стихотворение невидимыми узами поэтических грез связано с „Виноградом”. В нем уже другая, отличная от поэмы тема - новой любви, не имеющей отношения к Марии - И я твой мрамор вопрошал: Хвалу стране прочел я бальной; но о Марии ты молчал:

Фонтан любви, фонтан живой!
Принес я в дар тебе две розы.
Люблю немолчный говор твой
И поэтические слезы.
Светило бледное гарема!
И здесь ужель забвенно ты?
Или Мария и Зарема
Одни счастливые мечты?

О какой стране бальной напомнил Поэту журчащий фонтан Бахчисарая? Не о Польше ли? И не олицетворяет ли метафора о двух розах те, возникающие еще в поэме „Бахчисарайский фонтан”, летучие тени Марии и Заремы? Образы двух женщин, в которых воображенье Поэта искало души неясный идеал! Человеку вообще свойственно создавать в мечтах идеальный образ из достоинств разных встреченных на жизненном пути людей. Для поэта же это не только личная, но и творческая потребность. Это раздвоение или слияние, в сущности, отражает земные ипостаси человека - тело и душу, их вечное противоборство, их вечную несовместимость, но и постоянное стремление к гармонии. Мария и Зарема, Татьяна и Клеопатра, Анна и Лаура - эти литературные персонажи соответствуют облику двух реальных женщин в жизни Поэта - Натали и Каролины.

Тогда, в двадцатые годы, Натали еще не вошла в судьбу Поэта. Но в ней уже существует образ нежный, неотразимый, неизбежный Каролины. В нее он был очень долго и глупо влюблен. Был... прошедшее время. Так казалось ему в Михайловском уединении. Он не сознавал, не хотел осознавать, что по-прежнему влюблен. Расстояние искажает облик, наше представление о близких нам людях. Каролина представлялась Пушкину одновременно и Марией, и Заремой, Ангелом и Демоном. Наверное, это было не так уж далеко от истины. Эти две сущности живут почти в каждом человеке. В воспоминаниях о близости с Собаньской вставала нежная, любящая, верная Мария. Но сменялась картинка. И Пушкин видел перед собой страстную, негодующую от ревности и ... покинутую Зарему.

С этой „покинутой” связана еще одна загадка - в сборнике стихотворений 1826 года дата создания всего Михайловского „южного” цикла была изменена на 1820 год. Все то же желание уберечь от любопытства посторонних вдохновительницу этих стихов? Или.... гордое стремление Поэта утаить от нее самой свои чувства, вылившиеся в мадригале „О дева-роза”: я в оковах, и не стыжусь твоих оков... Восьмистишие в стиле восточных рубаи: дева-роза, поэт-соловей, что в неволе сладостной живет И нежно песни ей поет Во мраке ночи сладострастной.

Итак, летом 1823 г. Дон-Жуан впервые полюбил по-настоящему. Не в силах совладать с восторженным состоянием, которое довело его до изнеможения, он объяснился в смешной страсти даме перед ее отъездом из Одессы. Чувство захлестнуло, ошеломило его, но оно безнадежно - он в этом уверен и потому отложил признание на последний день. Безнадежность, безответность породили нежность, смирение, робость. Пройдет пять лет, Поэт вновь встретится в Петербурге с Собаньской, и почти те же слова вновь зазвучат и опять для нее:

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то нежностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно
Как дай вам бог любимой быть другим.