В Москву из эвакуации я вернулась с мамой в 1943 году. Город еще был затемнен, вечерами на улицу выходить было страшно, но все равно настроение уже у всех было бодрое - Москва стала часто салютовать в честь освобожденных городов. Помню, первым был Орел. Потом к салютам стали привыкать, но я все равно ездила к Москве-реке (жили мы на Новослободской) смотреть как с неба падали ракеты и плыли по реке, отражаясь в воде. Однажды один военный мне сказал “Девочка, иди домой, тебя может ударить”.

Я училась в 6-ом классе 183-й школы на Каляевке (теперь она получила старое наименование - Долгоруковская), вблизи был Каретный ряд, Большая Каретная, где позже жил Высоцкий - «Где мои 17 лет, на Большой Каретной...” Воспитывали меня по телефону, и для меня это было удобно - я звонила маме, что меня опять наказали за буйное поведение, и пока она приходила домой, ее гнев утихал… Запоем читала и, помню, когда мама с папой куда-то уходили, я залезла под стол, накрытый большой скатертью до пола (получалось двойное затемнение окон), брала с собой коптилку и долго читала “Овод” Войнича. С утра нос у меня был забит сажей. И еще один случай. Родителям выдали сотку, они засеяли ее картошкой, перенесли два мешка домой, и высыпали в углу подсохнуть. Но когда я вернулась из школы, с потолка точно над картошкой падали куски штукатурки и лилась вода. Соседи сверху уехали, трубы замерзли, а когда пустили воду для проверки, всю квартиру залило. Маме я звонить не стала и перетащила картошку в другой угол.

В углу комнаты висела черная тарелка радио. Тарелка была моей подругой и никогда не выключалась. Уроки делались под речь и музыку. Благодаря ей я была в течение всех событий, а и русские романсы, которые я сейчас пою, учила под ее диктовку. И вот тарелка сообщила, что через Москву пройдут пленные немцы. Я помчалась на Садовое кольцо, где уже по обеим сторонам стояли люди. Колонна шла со стороны Маяковки к Зубовской площади. Впереди были генералы и офицеры, хорошо одетые, в мундирах, а потом - спутанные шеренги солдат в тряпье, иногда в каких-то стоптанных туфлях, иногда босые. Но не это было главное. Главное - мертвая тишина, толпа молчала, ни криков, ни проклятий, а около меня стояли женщины, потерявшие мужей и сыновей.

И вот, наконец, голос Левитана объявил о Победе. И мы, все ребята из нашего двора, помчались на Красную площадь. Там уже была толпа. Люди собирались в группы - кричали, пели, выпивали водку из общего стакана и подбрасывали в воздух военных. То, что меня тогда поразило, что у всех было одинаковое выражение лиц, радость была неимоверная. Как будто забыли о страшных жертвах войны. Мы победили - такое было у всех на лицах, в криках радости, в буйстве великого братства людей, которые обнимались со знакомыми и незнакомыми. Были и слезы, но только слезы радости.

А потом начались салюты. И тут произошло то, что видели и почувствовали только присутствующие. Красная площадь ограждена не только стенами Кремля, но и зданиями Исторического музея и ГУМа, построенными в конце XIX -начале XX веков в русском стиле. Их стены сложены из красных кирпичиков, а в проемах между кирпичами жили птицы. Гнезд было невидимое количество. И когда начался салют, огромные стаи птиц стали носиться над головами то в одну, то в другую сторону. Они летали совсем близко от наших голов, крича, ошалевшие от страха. А толпа была такая плотная, что нельзя было сдвинуться с места. От криков птиц уже нельзя было слышать звуки гармони, поющих голосов и продолжалось это все время салюта.

Салют кончился, но люди не расходились, братство продолжалось. Домой я пошла пешком, народу было много и перед гостиницей “Москва”, и на улице Горького, и на Пушкинской площади. Но это уже была не та толпа. В ней можно было двигаться. Я понимала, что в этот день, в этот вечер все жители нашего города вышли из своих домов, никто не хотел оставаться в одиночестве, всем нужно было чувство братства.