История человечества – это история войн. Большие и маленькие, локальные и мировые, они были, есть и будут. Но именно Вторая мировая война пропахала глубокую борозду в памяти человечества. И не только у тех, кто жил и воевал в то время, но и у последующих поколений. В России эта война коснулась каждой семьи, и каждый из нас несет в себе частицу общей памяти.
Я родилась уже после войны и знаю о том времени только по рассказам, фильмам и книгам, но вся атмосфера моего детства была пронизана эхом недавнего военного лихолетья. Конечно, будучи ребенком, воспринимаешь окружающую действительность как норму, поскольку другой ты просто не знаешь. А со временем в памяти остаются только ситуации, рассказы близких и знакомых, собственные впечатления. Вот такие осколки памяти…

Мамины рассказы

Моя мама не любит вспоминать свое детство. Когда началась война, ей было одиннадцать лет. Из ее скупых рассказов я запомнила несколько эпизодов. Чаще всего она вспоминала долгие часы ожидания в запертом доме возвращения бабушки с работы. В том шахтерском поселке, в сибирской глубинке, где они жили, всех мужчин мобилизовали на фронт, а на заводы и шахты пришли женщины, в том числе, и моя бабушка. Почти всю войну она проработала в шахте, под землей, только в 1944 году вышел указ о запрете использования женского труда на подземных работах.
Техника безопасности в то время соблюдалась плохо, часто случались аварии, завалы, пожары, и маленькая мама сидела одна в холодном доме, топила печку, и у нее была единственная мысль – только бы бабушка вернулась со смены живой.

Школа почти не работала, очень трудно было сидеть голодным детям в нетопленом классе и писать в тетрадках, сшитых из старых газет. Один учебный год - зиму 1942-1943 года мама вообще не ходила в школу. Причина была проста – нечего было надеть. Если теплую одежду еще можно было как-то наскрести – что-то перешить, то решить проблему обуви бабушке было не под силу. А зимы в Сибири сами знаете какие.

Навсегда остался в моей памяти мамин рассказ о том, как она поехала в райцентр поступать в техникум. Кое-как окончив школу, мама попыталась было устроиться на работу, но был уже 1946 год, вернулись мужчины- фронтовики, и без специальности найти работу было трудно. “Иди-ка ты учиться, - посоветовал маме один из начальников отдела кадров, взглянув на ее прозрачное от недоедания лицо, - ну какой из тебя работник, в чем только душа держится”.  Мама до сих пор помнит, что у него были густые усы, а вместо одной ноги - деревяшка. Бабушка тоже поддержала эту идею и стала собирать маму в дорогу. Денег, конечно, не было. Помните постоянные государственные займы, на которые уходила почти вся зарплата рабочих? На продукты были карточки. Бабушка дала маме с собой два куска мыла и хлопчатобумажные чулки, полученные по карточкам в распределителе, а на поездах в то время все ездили “зайцами”.

Продуктов, обмененных на “вещевое довольствие”, хватило на неделю вступительных испытаний, а после зачисления студентам уже полагалась небольшая стипендия и бесплатный обед в столовой техникума. Мама часто вспоминает постоянное блюдо столовой - овсяную кашу “жуй-плюй”, в которой было много шелухи.  И постоянный голод. Впервые мама наелась досыта, когда после техникума начала работать на заводе, это был уже 1950 год. А чай она до сих пор пьет кипятком, привычка военного детства.

Мое послевоенное детство

Когда я читаю книги и смотрю фильмы, в которых рассказывается о времени начала пятидесятых, я узнаю многое из того, что уже стерлось из памяти. Особенно мне напоминает детство фильм “Холодное лето 53-го” Да, это, конечно, боевик, но, если отвлечься от батальных сцен, щемящее чувство узнавания не покидает меня весь фильм.

Мне трудно подобрать слова, чтобы описать это чувство, все распадается на образы. И их калейдоскоп включает безногих инвалидов на базаре, сидящих в деревянных ящиках на колесах из подшипников, иногда пьяно и скверно ругающихся, иногда играющих на трофейных аккордеонах.  И единственное “выходное” мамино платье из крепдешина, которым она очень гордилась. Я помню, что оно было бледно-сиреневого цвета с мелкими коричневыми цветочками. Хорошо помню, как в первый раз я попробовала шоколадную конфету. Она была восхитительной – в прозрачной целлофановой обертке, сквозь которую празднично просвечивала серебристая фольга. Я долго хранила эту обертку.

Наш городок находился в самом центре индустриального Кузбасса, а кто у нас в основном, создавал индустриализацию? Конечно, заключенные. И в Кузбассе было много мест, огороженных колючей проволокой, в которых находились и уголовники, и “политические”, и те, кто побывал в германском плену, и репатриированные. Те из них, кому удавалось выйти, жили здесь же. Они либо находились еще под надзором и отмечались в спецкомендатуре, либо не уезжали, потому что ехать на родину было опасно, а часто было уже не к кому.

Только много позже, я поняла, что все мои детские подружки были детьми спецпереселенцев и самых разных народностей. На нашей улице жили татары, чеченцы, немцы, финны, а в классе учился мальчик со странной фамилией Эймутис - наверное, его родителей сослали из Прибалтики.  Но удивительно, что у нас никогда не было никакого деления на национальности. Мы вмести играли, дружили, ссорились, случались и потасовки, классические надписи на деревянных заборах “Машка – дура”, но национальный вопрос не поднимался никогда. Я помню только один случай. Мой дальний родственник, кажется, троюродный брат, решил жениться на дочери немецких спецпереселенцев с Поволжья, но его мать (муж и брат которой погибли на войне) категорически была против, пригрозив, что покончит с собой. Этот случай долго обсуждали и наша родня, и в городке.  Наверное, сибиряки всегда отличались терпимостью к другим народам. Ведь и в настоящее время что-то не слышно о национальных конфликтах на территории Сибири, хотя какие только люди там ни живут!

Одно плохо, что было и есть сейчас, – это криминал. Я помню до сих пор, как страшно было возвращаться темными вечерами из школы, как замирало сердце, когда на темной пустынной улице позади раздавались шаги. Я до сих пор не люблю, если кто-то долго идет позади меня и не обгоняет. И еще я не люблю татуировки. Со времени моего детства я твердо усвоила, что татуировка – это знак отсидевшего в тюрьме, а значит, знак опасности. Да, наверное, многим это смешно читать, но все мы родом из детства, и детские ассоциации остаются на всю жизнь.

Вместо заключения

Я люблю разглядывать старые фотографии. Иногда неожиданно совсем по другому видишь ситуацию, предметы быта, оцениваешь позы людей, одежду, все эти знаки ушедшего времени.
Часто, глядя на свои детские фотографии, я спрашиваю себя, неужели эта белобрысая девочка с пухлыми ручонками и серьезным взглядом - это я? И это ее ждет школа, где еще будут преподавать прекрасные учителя, оставшиеся с эвакуации. И старейший в Сибири университет, чья неповторимая атмосфера ценности и жажды знаний навсегда станет стержнем ее мировоззрения и оценки бытия? И это ее ждут ухабы и крутые повороты современной российской истории, в которой люди преимущественно выживают, а не живут. И это ради нее погиб под Веной ее дед, работала в шахте ее бабушка, старалась учиться ее полуголодная мама. У каждого из нас есть такие дед, отец, бабушка, мама, все те, которые не щадили себя ради нашего будущего. В суете повседневности мы не всегда об этом помним, а жаль.