«Дон Жуан в поисках вечной возлюбленной» – рассказ о любовных похождениях князя Лобанова–Ростовского (заключительная часть очерка С. Мрочковской–Балашовой «Никита Великолепный»).

...женщины о сути донжуана
(Из журнального опроса):

― Мужчина, который сам себя называет Донжуаном, по-моему, просто кретин.  Донжуан мужчина или нет, может решить только женщина.

― Донжуанами не рождаются, ими становятся, причем только благодаря женщинам!

― Если первая любовь мужчины отвергнута, он всю жизнь мстит за это, стараясь завоевывать самых лучших и красивых женщин.

― Самая привлекательная женщина для донжуана ― женщина замужняя. Потому, что, соблазнив ее, он побеждает и ее мужа.

― Почему женщины тянутся к донжуанам? ― Из соперничества между собой. Ведь если этого сердцееда любит сто женщин, а теперь он мой, значит, я превосхожу всех этих женщин. Значит, я лучшая!

― Недополучив любви от самой главной и самой первой женщины ― матери, мужчина, став взрослым, ищет по крохам эту любовь у других женщин. Один такой мужчина может заполнить собой жизнь 5-10 женщин одновременно.

От автора: Все эти суждения, на мой взгляд, приложимы и к моему донжуану. В юные годы он полюбил девушку, с которой его разлучили обстоятельства – отъезд из Болгарии. Он долго не мог забыть ее. Через несколько лет узнал, что она вышла замуж за дипломата. И однажды, расхрабрившись, приехал в тот город, где был аккредитован ее муж.

Подробности этой встречи он не рассказывает. Может, был отвергнут? Может, после этого и стал мстить женщинам, вымещая на них ― но и на себе тоже! ― боль неутоленности первого глубокого чувства? Совсем недавно мне удалось, наконец, исторгнуть из него мнение о любви, браке, родстве душ и прочей «мещанской чепухе». «Категорию идеальной любви я оставляю поэтам романтической школы и рыцарским романам. Мне просто не довелось увидеть это идеализированное состояние у любой здравомыслящей пары». Столь же категорично и о духовной близости:

«Уж очень много у нынешней цивилизации соблазнов для раскрытия любой личности, что очень мешает родству душ. Даже птички поют по-разному. А человеки — тем более». И противореча сам себе – впрочем, как и положено мужчинам ― заявил: «Да, есть разница между идеальной любовью и той, которая налетает как вихорь. Да, мне удалось изведать подобное чувство в Болгарии. Оно меня не пугает, и оставило у меня наилучшие ощущения».

Дон Жуан в поисках вечной возлюбленной1

Чем богаче, сложнее натура человека, тем выше его мерило человеческих достоинств, тем строже оценивает он того, кого смеет назвать другом.

«Очень чувственный мужчина, ― подумала я. ― Чувственность голодного? Нет, не то… Надежда на чудо? Но мужикам она неведома. Только дуры-бабы верят в это…».

А голос его продолжал подрагивать, вибрировал вкрадчивыми интонациями, ласкал вместе с тем знакомым до чертиков огоньком жадного мужского интереса в глазах. Мне это нравилось. Волновало, как всякую женщину. И немного смешило. Но я продолжала с серьезным видом задавать свои вопросы. Хотя почти не вникала в его ответы. Полагалась на магнитофонную запись.

Когда я его попросила по телефону об интервью, он с напускным безразличием спросил:

– Неужели кому-то интересна жизнь бандюги, зека, озлобленного белоэмигранта, вышвырнутого из страны?

– Еще как интересна, иначе зачем мне клянчить у вас интервью!

– Интервью-то вы можете взять, да кто его напечатает?! Нас, изгоев, чураются, как чумы!

– Теперь другие времена! Перестройка! Моим статьям о русских эмигрантах газета отводит целую полосу.

Но на встречу согласился.  И, как мне показалось, весьма охотно. На другой день заехал за мной в гостиницу.

– Симпатичная квартирка. Сколько платите за нее?

Эта непосредственность мне понравилась: «Даже не пытается скрыть своей практичности, как лицемерно сделал бы всякий из наших благовоспитанных русских! Впрочем, на Западе практичность не зазорна…»

– Совсем недорого для центра! – заключил он, узнав о стоимости номера. – Ко мне скоро должна приехать из Москвы одна дама. Вот я и поселю ее здесь.

Я рассчитывала на встречу в каком-нибудь кафе. А он, к немалому моему удивлению, пригласил к себе домой. В машине продолжал бурчать.

– Перестройка! Очередной фортель коммунистов! Разве они добровольно расстанутся с властью?! Хрущев тоже пытался перестроиться. А что из этого вышло? Нет, не верю!

– А вот Солженицын поверил и даже собирается возвращаться на родину.  Освобожденный Сахаров стал депутатом Верховного Совета и почти на каждом его заседании громит коммунистов…

– Ну и что из этого?  Пока только болтовня!

– Но и это прогресс! Какой вы, однако, нетерпеливый! Москва не сразу строилась!  Разве не обнадеживает организованная Горбачевым в Москве встреча с русскими эмигрантами? Вы ведь тоже были в числе приглашенных.

– С тех пор прошло два года, а отношение к нам по-прежнему настороженное!

– Моисей сорок лет водил свой народ по пустыне, чтобы выбить из сознания людей рабское чувство.

– Значит, не дожить нам до истинной свободы в России!

– Не дожить! – засмеялась я. – Но хоть наши внуки и правнуки порадуются ей!

– Да, если они будут! – мрачно изрек он. – У меня, к сожалению, нет детей!

Жил он тогда в одном из самых фешенебельных районов Лондона – Kensington Park Garden. Он провел меня в гостиную, пронизанную полуденным солнцем. В этом ренуаровском свете смягчился и его облик. Потеплели глаза – большие, голубые. Засветились добротой, которую, как я поняла позднее, он, словно Кощей, старательно прячет от чужого глаза. А взгляд стал кротким, с изумленно-наивным выражением, ― точь-в-точь, как у отрока Варфоломея. Потом я еще не раз подмечала этот его взгляд и уже знала ― он прикрывается им, как ширмой, в минуты неудобства, растерянности, душевного дискомфорта. Волосы с отливом зрелой пшеницы дополняли нестеровский образ. «Может, и подрагивающий голос тоже от нерастраченной целомудренности?» ― усмехнулась я про себя.

Переместившееся солнце скользнуло лучом по стене. И тут же с нее брызнул ответный свет висевших на ней картин. Они полыхали многоцветьем русской осени, неистовством ее зрелой чувственной красы, огнем расплавленного железа. Червоным тонам подголашивали изумрудная зелень, лазуритовая синева, виолет фиалок.

– Какая красотища! – воскликнула я.– Это и есть ваша знаменитая коллекция?

– Совсем не значительная ее часть.  Но зато самая ценная, самая любимая. Ее мы никогда не выставляем. Она всегда с нами.

– До чего же хороша эта танцовщица!

– Вы о Клеопатре говорите? Эскиз Бакста для костюма Иды Рубинштейн к балету «Клеопатра».

– Я ее себе совсем другой представляла.

– Кого - Клеопатру или Иду?

– Клеопатра именно такова, каковой она, наверное, и была ― знойная, неудержимо влекущая. А вот Иду помню по картине Серова иной ― тонкое, удлиненное, томно-изломанное, резкого штриха тело…

– Серов писал ее раньше. А Бакст в 1909 – в расцвете ее женственности.

Рядом с Клеопатрой - другая танцовщица, похожая на нее костюмом, томной позой, откровенностью неги.

– «Танцующая еврейка», – пояснил он. – Эскиз к тому же балету. Чуть выше справа – Пери.  Видите – та же, как вы выразились, влекущая поза, та же аппетитная округленность форм… Чувственность созданных Бакстом образов - пожалуй, самое притягательное в его творчестве.

– Именно этим он вас и привлекает? – насмешливо спросила я.

Он, кажется, не понял насмешки и простосердечно признался:

– Да, этим прежде всего. А еще - щедростью красок, пышностью рисунка. Зрелищностью.  Художника даже упрекали, что зрелищность оформляемых им спектаклей подавляет музыку. Но именно этим он потрясал публику.

– И много в вашей коллекции работ Бакста?

– Всего 45.

– Только и «всего»?! Здорово он потряс вас!

– Больше не сумел отыскать, как ни старался, – он снова не почувствовал иронии.

Я решила еще немного подразнить его:

– Интересно, как вы воспринимаете саму Клеопатру?

– Воспринимаю таковой, каковой она и славится, – распущенной, похотливой, жестокой!

– Какой кошмар! – с притворным ужасом воскликнула я. – Неужели вы не чувствуете трагизма этой роковой женщины?!

– Трагизма? – удивился он. – В чем же он состоял?  Можно говорить только о трагизме ее жертв!

– А как вы думаете, что сделало ее жестокой? Может, отчаяние от невозможности полюбить, найти достойного себе, своей любви? Разочарование в мелкости, заурядности и скучности мужской натуры?

Он с любопытством взглянул на меня:

– Феминистка?  Философ в юбке?!

– Но не синий чулок! – весело рассмеялась я.

В это время тихо открылась дверь в гостиную и вошла женщина.

– Гостья не желает чаю? – спросила она.

– Спасибо, с удовольствием.

Женщина исчезла, словно тень, так же бесшумно, как и появилась. Меня озадачило, что хозяин не представил ее мне. А он, как ни в чем не бывало, продолжал прерванный разговор.

– Значит, по-вашему, желающий женщину мужчина – скучен, мелок и зауряден?

Он, кажется, не на шутку оскорбился за мужскую половину человечества и решил ее защищать.

– Конечно же, – улыбнулась я. – Он даже хуже гоняющегося за самкой животного!  Потому что самец в этом случае руководствуется инстинктом продолжения рода. А в мужчине говорит одна похоть!

– Что же, по-вашему, мужчина не способен любить?

– Нет, почему же, некоторые наиболее, как ныне говорят, продвинутые, способны на это чувство.  Но они - лишь приятное исключение. Всё остальное – заблуждение, помрачение мозгов от неистового зова плоти или же просто любовь к арифметике…
– Арифметике?!

– Ну да. Прибавление единичек к донжуанскому списку. Кстати, еще один вопрос на эту тему, – я взглянула на часы. – Время-то бежит. А мы отклонились от предмета нашего интервью!

Дверь снова отворилась. Женщина безмолвно поставила на стол поднос с чаем.

– Я слушаю вас…– произнес он, несколько раздраженный ее новым вторжением.

– Да я о донжуане… Он-то, по-вашему, кто? Тоже похотливый, развратный человек?

Он озадаченно помолчал.

– Мужчина – совсем другое дело. Он по натуре полигамен. Впрочем, как и женщина. Петр Великий понимал это и даже издал указ, запрещающий монашенкам принимать обряд ранее сорока лет.

– Вот как?!

– А разве философ в юбке не догадывался об этом?

– Нет, отчего же! Жизнь в том убеждает.  Но на Дон Жуана у меня свой особый взгляд.  Дон Жуан и Клеопатра – родственные натуры.  Оба одержимы жаждой любви. Оба ищут идеал. И оба не могут его найти.  А бесконечная смена партнеров – это всего лишь вешки на пути поиска.

Он задумался. А потом с улыбкой сказал:

– Здесь вы, пожалуй, правы. Такой взгляд мне нравится.

– Я в этом и не сомневалась! – парировала я.  – Но вернемся к теме интервью.

На его лице вдруг появилась недовольная гримаса. Он кинул сердитый взгляд в сторону библиотеки.

Я тоже оглянулась и увидела там, у стеллажа, ту самую женщину, уже дважды входившую в комнату. Она делала вид, что ищет какую-то книгу. Но явно прислушивалась к нашему разговору.

– Что тебе? – спросил он ее по-английски. – Ты нам мешаешь!

– Чем же я мешаю! Мне нужна книга.

– Разве нельзя было повременить?!

– Уже поздно. Пора обедать, – сухо ответила она и демонстративно вышла из гостиной.

Я почувствовала себя неловко.

– Полагаю что это ваша жена? Вы забыли представить нас друг другу.

– В самом деле?! Простите.

– Разве она понимает по-русски?

– Понимает, но не говорит.  Мать у нее была русская, отец француз. Родилась в Париже, жила в Америке. Там я с ней и познакомился.

– Ваша супруга права. Я, действительно, засиделась. Может, в другой раз продолжим?

– Хорошо, – согласился он.  – Давайте встретимся завтра вечером. Скажем, в шесть часов. Вас это устраивает?

Жена вышла проводить меня. Заставила себя улыбнуться и даже расщедрилась на комплимент:

– You are a charming lady!

– Thank you! – ошарашено ответила я. – I am sorry for keeping your husband for so long.2

После хождения по музеям я вернулась в гостиницу без ног. Хотелось плюхнуться в кресло перед телевизором, вытянуть натруженные ноги и позабыть обо всем на свете. Я подошла к телефону и набрала его номер.

– Только что вернулась, совершенно вымотанная. Может, отложим встречу?

– Нет! Я вас жду! Берите такси и приезжайте!

– Но мне еще нужно поужинать – с утра ничего не ела.

– Не тратьте на это время. Я свожу вас с паб и накормлю.  Такси я вам оплачу!  Стоянка рядом с вами – у Victoria-Station! – тон был решительным, не допускающим никаких возражений.

– За такси я и сама могу заплатить! – оскорбилась я. – Ладно, сейчас соберу себя по косточкам и приеду.

День был субботний, и очередь за такси у Victoria-Station, какой даже в Москве на привокзальной площади не увидишь! «Мог бы и заехать за мной! Неужели не знает, что по субботам такое столпотворение?!» После пятнадцати минут ожидания поняла, что раньше часа не удастся взять машину. Спустилась в подземку, проехала две станции и, выйдя наружу, поймала таксометр.

Он был один в доме. Куда упрятал жену, не стала спрашивать. Сразу же повел меня по комнатам показывать остальные картины своей коллекции.  А они висели повсюду – в кабинете, спальне, столовой, на стенах длинного коридора и даже в ванной – большом, как салон, помещении.

– В ванной-то зачем? Ведь рисунки могут пострадать от влаги?

– Они защищены стеклами, к тому же есть вентилятор. Эти эскизы к опере «Садко» хорошо вписываются в интерьер ванной.  Всё в зеленом – иллюзия морского дна. 

«Что ж, дело хозяйское. У каждого свои прихоти!» – подумала я.

– Остальные работы мы храним на складе. Но и там они не залеживаются – постоянно путешествуют по выставкам…

– Вам это приносит доходы?

– Лично нам только убытки. Для нас это чисто просветительская деятельность – знакомить мир с русским декоративным искусством его самого великого, уникального периода – Серебряного века. Всем этим ведают импресарио. Мы же с женой ездим лишь на открытие организуемых ими выставок.

В кабинете он показал мне почерневшие портреты предков. Но кто есть кто – не мог объяснить.

– Как они к вам попали?

– Дед сумел вывезти из России.

– Как же ему это удалось?

– Он старательно подготовил побег. Наняли телегу, все ценное укрыли сеном. Дед с сыновьями переоделся в крестьянскую одежду. Так доехали до границы с Румынией, не вызывая подозрения у свирепствовавших на юге революционных шаек. Там на берегу Дуная их ждал заранее уговоренный катер. Румыны было заартачились. Угрожали тюрьмой. Дед сумел откупиться.  Из Румынии перебрались в Болгарию. Остальное вы уже знаете…

Разговор продолжали в гостиной. Хозяин забыл о своем обещании накормить меня.  А я судорожно сжимала поющий от голода желудок, стараясь чтобы он не услышал этих звуков бунтующей утробы. Зато свою забывчивость он компенсировал предложением отвезти меня обратно в гостиницу.

Статья о русском доме в Лондоне вышла, как я и обещала, на целой полосе. Он радостно благодарил. Началась проза общения.  Через переписку ― длинные письма от меня и лапидарные, деловые строчки от него. Эпистолярное искусство явно было для него старомодным понятием. И довольно расточительным занятием для практичного, знающего цену каждой минуте человека.  При встречах же – а их было немало за истекшие пятнадцать лет – я больше ни разу не видела света в его глазах, не слышала взволновавшего меня тогда в Лондоне подрагивающего голоса. Всегда одинаковый ― размеренный, спокойный, до умопомрачения деловой и с крепко-накрепко запертой душой. Ни дать, ни взять – сфинкс. Проникнуть в его психику, казалось, невозможно. Какие знания и тайны боитесь выдать вы случайно? Но как он ни таился, одна из его слабостей была очевидной ― слабость к женскому полу.  Я давала ей другое определение, вкладывая в него то самое собственное понимание донжуанства как извечного стремления человека поймать синюю птицу. В расхожем же смысле донжуан – мужчина, который никогда не отказывается от возможности урвать то, что попадается на его пути.  «Возраст женщине не помеха», ― заливается в арии герой оперы Моцарта.  В каждом фрукте есть свой аромат. Жажда изведать ароматы всего мира – пожалуй, и есть главнейшая черта донжуанской натуры. Подобная всеядность вовсе не исключает способности донжуана к сильным увлечениям.

Именно такую всепоглощающую страсть и испытал наш герой лет пятнадцать тому назад. Он увлекся молодой женщиной с романтическим ореолом социалистической принцессы. Она, бесспорно, была хороша собой. Смуглая брюнетка с тонким, гибким телом, излучающим такой мощный поток чувственных флюидов, что мужчины, подобно кобелям, бегали за ней стаей.

Но она держалась королевой, знала цену своей красоте и уму. Ее давно уже обхаживал туповатый сыночек самого Первого. Она издевалась над ним, выставляя его в самом неприглядном свете, демонстративно выказывала ему свое пренебрежение. Но ничто не помогало. Он ходил под ее окнами, подстерегал у подъезда, забрасывал цветами. Это ее забавляло, но, конечно же, и тешило тщеславие.  Как-то раз с компанией дружков он нагрянул к ней домой. Родители были на даче, так что дым стоял коромыслом. Незаметно, один за другим, дружки испарились, и она один на один осталась со своим воздыхателем. То ли выпила больше положенного, то ли мгновенное затмение разума стало тому причиной, но случилось то, что уже давно видел в своих мечтах слабоумный недоросль. Отрезвев наутро, она пришла в ужас.  Выставила за дверь этого недоумка. Замкнулась, перестала появляться в компании, не отвечала на телефонные звонки. Через месяц обнаружились результаты минутной слабости. Делать было нечего, и она согласилась стать его женой.  Свадьбу сыграли всем свадьбам на диво. И заточили красу ненаглядную в золотую клетку – резиденцию Первого.  Ни шагу без надзора, ни единой встречи без разрешения.  Но самое страшное – скандалы, дикие, безумные, которые ежедневно чинил полоумный пьяница-муж молодой жене.  За то, что не подпускала к себе, за то, что возбуждала жадные взгляды других мужчин, за постоянное унижение своей особы, насмешки и ту откровенную ненависть, которую читал в ее глазах. После рождения сына семейная жизнь совсем разладилась. Кончилось тем, что у нее отобрали ребенка, а саму ее выставили за границу, где она осваивала вторую профессию – кинокритика в одном из элитных вузов. От кавалеров по-прежнему не было отбоя. И супермены, и американские миллионеры, и дяди с солидными постами. Но она искала достойного. И обрела ― киношную знаменитость. Он сулил ей золотые горы.  Не какие-то там американские миллионы, не золоченую клетку, в которой держал ее муж. Что стоит звон презренного желтого металла в сравнении с посулами ее именитого режиссера!  Обещавшего ей куда более достойную ее красы оправу – главные роли в своих фильмах и их неминуемую спутницу – славу мировой кинозвезды! 

Вот эту женщину, затмившую своими похождениями знаменитых авантюристок мира, и осмелился возжелать наш герой! Он начал на нее атаку в очень благоприятный для себя момент – она переживала очередное крушение своих надежд.  Ни главных ролей, ни ожидаемого предложения руки и сердца от своего режиссера она не получила. На родине тоже ничего не светило – пала всесильного Первого, распоясавшаяся желтая пресса на все лады перемывала косточки всей семейки сброшенного тирана, в том числе, и ее. Так что предложение богатого, как ей говорили, князя подоспело вовремя.  Она согласилась поехать с ним в Лондон. А он поселил ее – принцессу, привыкшую к дворцам и роскошным апартаментам! – в той самой скромненькой квартирке второразрядного пансиона!  Какая оплошность!  Какое пагубное незнание стратегии завоевания женского сердца!  Причем не какого-нибудь, податливого как воск на мужские ласки!  А сердца гордого, неприступного, которого добивалась целая армия куда более достойных мужчин! Намного привлекательней его – хотя наш герой в молодости был красавцем, да и теперь все еще привлекал женские взоры холеной аристократичной интересностью! Но ей-то в отцы годится! Главное же, пожалуй, – в нем отсутствовало качество, что так нравилось ей в мужчинах: безрассудство страсти, желание бросить к ногам возлюбленной все сокровища мира, исполнять ее малейшие прихоти, капризы.

Впрочем, это всего лишь плод моих рассуждений. Ведь чего греха таить, большинство женщин предпочитает именно такой способ покорения их сердец! Жизнь великих куртизанок ― лучшее тому свидетельство.  А как там было у них на самом деле ― можно только гадать.

«Старый скряга!» – могла бы презрительно сказать принцесса, сесть в первый самолет и отправиться завоевывать Америку.
«Милый, ты замечательный любовник, и я испытала с тобой незабываемое блаженство. Но ведь ради меня ты не бросишь жену, а мне, как ты сам понимаешь, надо устраивать свою жизнь. Купи мне, пожалуйста, самолетный билет в Америку. Попробую найти там счастья».

Возможно, именно по второму сценарию и развивались дальнейшие события. Наш донжуан - человек разумный, очень разумный. Притом чрезмерно гордый. Удерживать принцессу не стал.  Бесспорно, это было страшным ударом по его самолюбию ― не привык он к тому, чтобы женщины оставляли его.  Он долго и мучительно пытался унять боль уязвленного тщеславия. И вполне вероятно ― неизжитого до конца искреннего чувства. Что же касается распаленной страсти, постарался быстро заглушить ее очередной интрижкой с какой-то русской редакторшей, не столь прихотливой и избалованной. 

Дабы поскорее одурманить ее, он пригласил новую зазнобу на сей раз не в Лондон, а в Париж – предел мечтаний каждого русского! И она, само собой, тут же растаяла. Сами понимаете – он был для нее как принц для Золушки!  Да он и на самом деле принц – чистокровный, расовый!  Только и теперь принц поместил возлюбленную не в «обалденной» гостинице, а в мансарде своего парижского приятеля – снобствующего французского искусствоведа, которую тот снимал для своей студии. «Так будет удобней и безопасней для нас обоих – ведь я еще не разведен, да и ты замужем.  Я человек известный, и в гостинице нас могут выследить». Вполне разумное и приемлемое объяснение, согласилась она. После московских коммуналок этот флэт показался ей чуть ли не раем – отдельная комната с широкой люлей3, кухонька с холодильником и плитой, душ.  К тому же так романтично!  Мансарды – обитель художников, поэтов, музыкантов, парижской богемы! Это она знала по французским романам. Притом, в центре города, на Сен Антуан!  Обедали в бистро – а это так a la française!  Так экзотично!  От этого словечка веет русской историей! Она помнила, что название этих забегаловок осталось со времен пребывания русской армии в Париже после победы над Наполеоном.  Солдаты шумной ватагой вваливались в заведение и кричали гарсонам: «Быстро! Быстро подавай!» Пару раз он все-таки сводил ее вечером в ресторан.  А это уже совсем шик! В общем, они чувствовали себя свободно, как фанера над Парижем.4 Он, конечно, не понял, почему фанера, но она популярно объяснила ему, что сие означает на нынешнем наречии.
Одним словом, амуры развивались по всем канонам жанра, не создавая особых проблем.  Напротив – так удобно иметь и в Москве возлюбленную, с которой можно немного развеяться от опостылевшей семейной жизни.  Она же, как всякая женщина, лелеяла надежду, что рано или поздно он женится на ней. Вряд ли у него были такие намерения. Но тем не менее наш герой стал серьезно помышлять о том, чтобы окончательно расстаться со своей супругой. Неукротимого мустанга не удержать никакими узами! Постоянная слежка, сцены ревности и нежелание выпустить на свободу доводили его до бешенства. В конце концов, взял и съехал на отдельную квартиру. И зажил по-холостяцки. И глаза снова засияли молодецким задором. Серьезным же препятствием для развода явилась коллекция, которую долгие годы собирали вместе! Как разделить это бесценное сокровище? Ведь его главное достоинство именно в единстве, являющем волшебную панораму удивительного явления «Русский модернизм».

Но вот все мытарства позади.  И развод получен. И материальные проблемы с бывшей женой решены.  И в новый брак вступил. Но, конечно же, не с той безродной москвичкой, а с истинной английской леди!  Милой, воспитанной, очаровательной, хотя и не первой молодости, но с телом восемнадцатилетней девушки! И новый дом приобрели – в респектабельном лондонском квартале.

Обставили его в изысканном аристократическом стиле.  Казалось бы, на этом «хепи-энд» можно поставить точку в истории поиска донжуаном вечной возлюбленной. Ан нет! Разве есть на земле предел совершенства?  Разве известен в истории донжуанства хотя бы единый случай обретения истым сердцеедом своего идеала?  Будь это так, давно бы исчезли и эти дивные россказни о его похождениях, и сам образ неугомонного ловца непостижимой синей птицы стерся бы из памяти человечества!
Говорят, нельзя дважды войти в одну и ту же реку. А нашему герою удалось это! Счастливый молодожен разыскал в дебрях Америки презревшую его некогда принцессу и вновь обрушил на нее свою неутоленную страсть. Верно, что в этой реке текут уже не те воды – помутнели, лишились прежнего завораживающе искрометного блеска, поблекли, потеряли свою живописность ее берега. 

«Ошибаетесь, ― строго заметил герой, прочитав эту заключительную притчу из сказа. ― Груши вкуснее, когда созреют!»
Принцесса так и не смогла стать королевой.  Влачит нищенскую жизнь дворцовой изгнанницы.  Но и принц уже не тот. И кто знает, что продолжает влечь его к этой некогда блистательной женщине, – нежное чувство или же пробудившаяся в нем жалость к этому щедро наделенному природой существу, потерпевшему крах всех иллюзий. Если же восторжествовало милосердие, желание опекать горемычную Клеопатру, разве не достоин восхищения этот человеческий порыв!

Сам же он объясняет непрервавшуюся связь с ней иначе: «Своих подруг не бросаю. Расстаемся, но всегда остаемся друзьями».
Поиски продолжаются. В жизни неутомимого донжуана появилась новая женщина. Она охотно приезжает к нему по его первому зову.  Куда бы ни позвал! Ее главное достоинство – молодость! А это именно то, что нужно ему, чтобы до конца жизни не иссяк пыл вечного покорителя женских сердец!  Что в нем нужно ей – это уже не столь важно.

1 Начало см. «Русская газета», №4,№5,№6
2 Вы очаровательная женщина. - Спасибо. Прошу извинить меня, что так задержала вашего мужа.
3 Люля – кровать (русский сленг).
4 Фанера над Парижем – свободное, не обремененное никакими заботами состояние.