Рюрикович, чистокровный, без капли плебейской примеси. Принц по рождению (Болгария, София), волей Провидения испил чашу принца нищего и вновь неимоверными усилиями возвратился на свою стезю. Его последнее свершение - только что опубликованные в московском ежегоднике «ПКНО» „Воспоминания (Записки коллекционера)”. Это не мемуары - ведь они обычно пишутся человеком, подводящим итоги жизни. Ему же до этого еще далеко - бурлит-кипит энергией, ведет «жизнь на колесах и самолетных крыльях”, старается везде поспеть: он - член десятка солидных международных общественных организаций, в том числе, Союза благотворителей Музея «Метрополитен» в Нью-Йорке, Международного фонда искусства и просвещения в Вашингтоне, «Института современной русской культуры» в Лос-Анджелесе, Ассоциации американских ученых русского происхождения в Нью-Йорке, попечитель Русского камерного оркестра в Лондоне, член-председатель Лондонского совета Русскоязычной общины в Объединенном Королевстве, член Болгарского бюро «Фонда Кирилла и Мефодия», комитета «Русского Славянского Искусства» в Москве, Московского попечительного совета «Фонд милосердия имени Анны Павловой», Московского Общества коллекционеров, первый заместитель председателя президиума Международного совета российских соотечественников в Москве и очень гордится его Главной наградой, которой он отмечен в конце 2003, как и полученной в октябре 2004 Медалью в память 300-летия Санкт-Петербурга, потому что обе вручены ему «за вклад в русскую культуру и искусство». Но и этого ему мало - то он ратует за создание Портретной галереи болгарских художников в Софии и подобной же галереи в России и Украине, то организует в США передвижную выставку украинской модернистской живописи, то изливает в статьях и интервью свои «думы о родине» - о путях ее преобразованияя и оздоровления российской экономики, о внутренней и внешней политике Путина. И тут же публикует обзоры о состоянии русского антикварного рынка, о монастырях Афона и уже совсем неожиданно для «банкира» - эссе о Пушкине, об его «удивительной алхимии» и знании человеческой души… А три года назад в Москве, Филях, открылся Мемориальный дом кн. Лобановых-Ростовских. И в этом доме дважды в год Никита Дмитриевич Лобанов выступает в роли гостеприимного хозяина.

Коллекционер – «новатор-сыщик»

Об этом главном деянии его жизни – коллекционировании - и начну свой сказ о нем. В его уникальном, «самом грандиозном в мире», по словам д-ра искусствоведения И.С. Зильберштейна, частном собрании Русского театрально-декорационного искусства (1100 работ около 150-и художников) представлены все основные художественные стили русского авангарда: от символизма до футуризма, от кубизма до Ар Деко. А имена-то какие: Александр Бенуа, Бакст, Врубель, Серов, Шагал, Филонов, Коровин, Наталья Гончарова, Ларионов, Коровин, Татлин, Добужинский!

В октябре минувшего года я получила от него копию - почти 400 страниц - «Воспоминаний», точнее, «Записок коллекционера». Последние время он работал над ними по предложению редакции альманаха «ПКНО». Без предвкушения новизны я принялась за их чтение. И не могла оторваться. И корила себя за самоуверенность, ибо мне казалось, что за 15 лет нашего приятельства знаю о нем все или почти все - родословную, вехи жизни – личной, профессиональной и общественной, историю собирательства, коллекцию и биографии представленных в ней художников. Оно, приятельство, поддерживалось перепиской, редкими встречами – в Софии и Москве, удовольствием кратких собеседований. И даже… нелицеприятными высказываниями, взаимными упреками и вполне естественными обидами, на время отчуждавшими друг от друга, обрывавшими эпистолярное общение, но не ниточку взаимного интереса. Именно этот интерес и есть главное, что крепит человеческие отношения, а временные разрывы - всего лишь проверка на их прочность и подлинность. Дымок огорчений улетучивался, и переписка возобновлялась. И на меня снова сыпался поток новостей, публикаций - его собственных и о нем, - отчеты о поездках, встречах, самореализации.  Я радовалась его успехам, неубывающей энергии, стремительному интеллектуальному росту, особенно ощутимому с тех пор, когда стал свободно распоряжаться своим временем.  Духовную жажду утолял чтением - наверстывая упущенное, поглощал литературу, откладываемую ранее - за недосугом - «на потом», и много размышлял. А думы все чаще стал изливать на бумаге. Сначала это были небольшие заметки - об аукционах и судьбе произведений, всплывающих на торгах, о выставках русского искусства. Затем зарисовки о людях, с которыми он сталкивался на жизненных перепутьях. Лапидарные, емкие по мысли, с очень образными и меткими характеристиками, искрящиеся пикантностями и тонким юмором, они выдавали пробуждающийся в нем талант бытописателя, о чем я и не преминула заметить ему. И не раз советовала - не искать автора, который «обоймет» всю его жизнь в словах и форме, подходящих для необъятности его личности, а самому приняться за свое житие. Но друг мой отмахивался и направо и налево раздавал свою «лакомую» биографию журналистам. Обнаружился и один его русский поклонник, некий Банников, генеалог-любитель, добровольно много лет по крупицам собиравший сведения о его роде и, в конце концов, написавший объемистую историю. Но она не удовлетворила нашего героя. Наконец, ему повезло (как тогда казалось) - кто-то свел его с небесталанным писателем-эзотериком Александром Горбовским, в то время эмигрантом в Англии.  Лобанов приволок его за свой счет в Софию, познакомил с друзьями юности, «наговорившими» на магнитофон байки о своем друге. Горбовский сумел написать только первую часть повести «Беженцы, всю жизнь беженцы» - о детстве-юности в Болгарии. Жизнеописание осталось незавершенным. По многим причинам, но главная, на мой взгляд, - героя не устраивала позиция автора, воспринимавшего его биографию всего лишь как литературный сюжет. А ему мнились не художественные изыски, а живой, правдоподобной рассказ о жизни. Каким и станут его «Воспоминания», за которые он взялся, проникнувшись, наконец, где-то вычитанной мыслью Киры Сапгир: «Никто о тебе не расскажет, если ты сам о себе не расскажешь, и никто не расскажет о тебе лучше, чем ты - о себе».

Они уже вышли в свет - в декабре прошлого года. По содержанию - это увлекательнейшая летопись собирательства русского сценического искусства конца XIX – начала XX века, русского авангарда: «в годы, когда это искусство было запрещено в СССР, он спасал это искусство от уничтожения, он спасал его для России и мира». По сути - история восхождения их автора, мужания его характера, расширения нравственного начала, стремления попробовать себя во всем, реализоваться как можно больше, безустанно осуществлять предназначение человека - быть Человеком. В этой второй, подводной, волне повествования - личности ее автора - главное очарование «Воспоминаний». 

«Личность Н. Д. Лобанова-Ростовского есть феномен русской культуры, - отмечает в предисловии к Запискам Т. Б. Князевская, составитель Альманаха. - Но не только личность - сама жизнь автора «Воспоминаний. Записок коллекционера» также представляет собою феномен русской истории и русской культуры».

В феноменальности личности автора и разгадка увлекательности повествования - его первого литературно-художественного опыта. Казалось бы, явление парадоксальное для человека весьма рационального ума и с виду чуждого сантиментов.  Но таков он для тех, кто его мало знает, - под маской благополучного, холодного, уверенного в себе джентльмена кроется чудак.  Ну да, чудак, с очень ранимой, сострадательной и неугомонной душой. Способной на выходки, на «невообразимые», с точки зрения премудрого пескаря, чудачества. Вдобавок умеющий видеть, слышать, сопереживать и запоминать. Неслучайно он избрал эпиграфом к Запискам мысль из книги «Отражения» писательницы кн. Зинаиды Шаховской: «Память - не фотографический аппарат, воспоминание - не снимок, который для всех и каждого одинаково восстанавливает кажущуюся реальность событий и лиц. Память - нечто очень личное, субъективное. Она питается зрением и слухом того, кто видит и кто слышит не только слово, произнесенное другим, но и звучание этого слово».

Что же касается чудачеств, им несть числа. Упомяну об одном, повергшем меня и в крайнее изумление, и в восхищение - ведь совершил его не „юноша, обдумывающий житье”, а человек весьма зрелого возраста. Об этом умопомрачительном «фортеле» он сам рассказал в своих Записках:

«В 1996 году, читая Марселя Пруста, я вдруг обнаружил занятную анкету. Это были вопросы, на которые он ответил, когда ему было 20 лет.

Вопросы были короткими, лаконичными, предполагавшими ответы такого же свойства. Мне показалось, что было бы интересно взглянуть на себя со стороны, задав себе те же вопросы. Я надеюсь, что дух великого француза простит мне эту вольность».

40 вопросов и 40 ответов. Пока я приведу лишь один из них: Кем бы вы хотели быть?- Лоренцо Медичи.

Об остальных, как и о столь, казалось бы, странной прихоти быть Лоренцо Медичи - прославленном правителе Флоренции XV века, просвещенном и мудром политике, ученом, поэте, музыканте, покровителе искусства, величаемым за эти достоинства Великолепным - речь пойдет позже.

Способность слышать звучание слова объясняет, между прочим, и его поразительный для человека, оторванного от родины, русский язык - живой, сочный, полный смачных, подслушанных на улице выражений. Вот, к примеру, потешивший меня пассаж из его воспоминаний о художнике Н.А. Бенуа:

«Однажды я спросил у Николая Александровича, помнит ли он подробности выезда из Советского Союза и приезда в Париж.

Еще бы не помнить! - отвечал Николай Александрович. - Такие приключения! <…> Мы в самом плачевном состоянии прибыли в Париж. Попали по ошибке в бардачок. (Меня поразило, что он так и сказал почти ласково «бардачок», хотя следовало бы грубо «бордель» или даже «бардак»).

Нас подвез негодяй-таксист. Выйдя из машины, я направился к хозяйке. В глубине коридора, выстланного белым кафелем, сидит за кассой такая мегера. Она спросила меня: - Вы желаете одну комнату на четверых? - Совершенно верно!» - отвечаю я… В это время вбегает мальчишка-племянник: «Дядя Кока, дядя Кока!». Смотрит она на нас и, видимо, решает, что мы развратники какие-то. А тут еще, значит, сзади тащится таксист, поддерживая с одного бочка восьмидесятипятилетнего дядюшку, а с другого бочка его подпирает моя жена. Ну, полный разврат! Наконец, выяснилось, что вообще-то это просто бардак, а не гостиница…».

Несколько десятков живописаний о забытых, малоизвестных, отторгнутых родиной творцах, чьи работы составили собрание Лобанова - одни из самых увлекательных страниц Записок. Впрочем, интересно всё - и поведанная, наконец, из первых рук, его биография, и рассказы о путях собирательства, о коллекционерах, аукционах, антикварах, случайных владельцах искомых сокровищ, и путевые записки, вроде прелестного очерка «Афон - Ватикан Востока». Одним словом, города и веси, люди и жизнь.

Завершено собирательство - дело всей жизни, в которое вложено столько энергии, страсти, вкуса, нюха «новатора-сыщика», как он, по свойственной ему самоиронии, себя называет. И, конечно же, средств. А он, неугомонный, продолжает пополнять коллекцию. Не так рьяно, как прежде, осмотрительней, разборчивей. По-прежнему не пропускает ни одного мирового аукциона русского искусства. А собрание его нет-нет да пополнится каким-нибудь шедевром. Потому что, как ни значительна его коллекция, в ней, по признанию самого коллекционера, «конечно, есть пробелы, но пробелы эти существуют 20 лет, и нам не удалось их заполнить».

Как будто бы наступила пора последовать примеру великого Творца: И увидел Бог, все, что Он создал, хорошо весьма, довольно потер руки и почил от всех своих дел… А наш герой только скромно подытожил: «Я всего лишь выполнил долг русского человека перед Россией, в которой не был рожден». Да, выполнил долг перед отчизной, сохранив для нее то, что, казалось, кануло в вечность, разнеслось революционным вихрем по белу свету, пылилось в сундуках, на чердаках, в развалах букинистов, а случалось, в виде неких «пустячных» картинок анонимных авторов по стенам убогих таверн…

Всегда, даже в лихолетье, когда и представить было невозможно, что Родина когда-нибудь признает их, отщепенцев, в нем подспудно жила тайная надежда - наступит время, и его коллекция украсит собрание какого-нибудь русского музея. И соотечественники толпами повалят смотреть на сохраненное – им для них - чудо.  И на душе теплело, и тешило чувство, что старается не для себя одного, не только для своего эстетического наслаждения, что не напрасно рыщет по миру в поисках развеянных русских шедевров, случалось, отказывая себе в насущном. Вот и сбылось – отринутый сын признан на Родине.  Но она по-прежнему ведет себя как мачеха, выторговывая у него по частям неделимую коллекцию, предлагаемую - им ей – целиком за смешную по нынешним временам, можно сказать, бросовую цену. И он никак не может пойти на это - разрубить на кусочки собственное, бесценно-прекрасное именно в своей совокупности, детище.

А пока суть да дело чудачества продолжаются. И самое последнее - дарение портрета С.Н. Андронниковой-Гальперн, подруги Цветаевой и автора 120 писем к ней (работа худож. А.Е. Яковлева, Париж, 1922). Его наш герой приобрел на аукционе «Сотбис» и преподнесет Дому-музею Марины Цветаевой на предстоящей там в феврале презентации своих „Воспоминаний”. А попутно и свои изыскания о Гальперн, которая, как он мне сообщил, «была близким другом моего деда Вырубова, дружила с мамой и ее братом, а затем и со мной, когда я учился в Англии, и подарила мне для коллекции эскиз работы Шухаева».  Над этими изысканиями и работает сейчас наш «чудак».