Уникальная книга „Голоса войны”, изданная компанией „Жокер медия” рассказывает о наших соотечественниках, живущих в Болгарии. Издание посвящено Великой Отечественной войне, составлено из официальных документов того времени, и самое главное - из рассказов и писем тех, кто отстоял нашу свободу в тяжелые годы.
О судьбе замечательной женщины – Маркитановой Людмилы Андреевны - читайте в этом номере газеты.

МАРКИТАНОВА ЛЮДМИЛА АНДРЕЕВНА

Родилась в 1923 году, коренная москвичка. Старший лейтенант запаса, служила в составе 119-го Гвардейского авиационного полка. Награждена медалью “За отвагу”, рядом памятных медалей.
Живет в Болгарии с 1970 года.

“Я часто возвращаюсь в своих воспоминаниях к войне. Запомнились мне большей частью отдельные эпизоды, которые можно назвать скорее смешными и нелепыми. Муж считает, что я привношу в них много личного, а внуки отмахиваются. Я ни на кого не обижаюсь: им это неинтересно. А для меня все это - неотъемлемая часть моей жизни.
Школа наша находилась прямо за Третьяковской галереей. В ночь на 22 июня 1941 года у нас как раз был выпускной вечер. Все нарядные, красивые, веселые, счастливые. Мы прощались с родной школой, любимыми учителями, строили планы на будущее, много пели, дурачились, спустились от кинотеатра “Ударник” через Каменный мост к Александровскому саду… Была дивная ночь, разошлись мы под утро, легли спать, а проснулись - ВОЙНА!

Какими же патриотами были люди нашего поколения: всем классом мы тут же пошли записываться добровольцами. У военкоматов выстроились огромные очереди, люди стояли часами. Все наши мальчики ушли на фронт. Только потом я узнала, что большинство из них попало в ополчение. Они защищали Москву, необученные, необстрелянные, лишь двое из них вернулись после войны домой… Нас, девчонок, тоже записали, но наказали ждать, когда призовут.

Вскоре начались воздушные налеты на Москву. Детей и школьников отправили в окрестности. Так я оказалась в лагере под Каширой, недалеко от первой в стране Каширской ГЭС. Пожалуй, трудно было найти более неудачное место: поскольку фашистов к столице не подпускали, они сбрасывали свой смертельный груз, где удастся. Бомбы падали где-то поблизости, дети постоянно были перепуганы, а мы, несмотря на страх, старались приласкать их, отвлечь внимание, успокоить… Словом, находились мы там как на раскаленной сковородке.

В мае 1942-го я получила повестку - меня призывали в действующую армию. Сначала я окончила Школу младших авиационных специалистов (или попросту ШМАС), прошла строевую подготовку. Школа находилась в Переславле-Залесском. В этих красивых местах, среди необъятной весенней шири, только что пробуждающейся для Жизни, мы готовились умирать, не начав жить. Да и дело, которым нам предстояло заниматься, было вовсе не женское. Вероятно, именно поэтому в те дни и месяцы каждый цветок, каждая травинка вызывали в моей душе отклик и волнение. А может быть, как городскому ребенку, приезжавшему в деревню на каникулы летом, особенно красивой казалась та весна среди фиолетовых полей.

Через три месяца присвоили мне звание ефрейтора и направили в 119-й Гвардейский ордена Суворова и Кутузова авиационный бомбардировочный полк, который называли также Новгородским. Очевидно, полк уже побывал в передрягах: личный состав формировался, а машина была всего одна. Самолеты для нас доставляли с Урала, и наши летчики начали перегонять их на наш аэродром, пока не сформировалось три звена, в каждом из которых было по три машины. Экипаж самолетов Пе-2 состоял из летчика, штурмана и стрелка-радиста. Я числилась в составе технической службы. А всего девчат насчитывалось примерно два десятка.

Однажды произошел такой случай. Мы все еще базировались недалеко от Москвы, а мне так хотелось посмотреть на нее, в надежде увидеть наш дом. Одному из летчиков нужно было после ремонта “облетать” машину. Он посадил меня на место стрелка-радиста, и мы взмыли в воздух, взяв курс на столицу. Самолет начал описывать круги, а чтобы удобнее было стрелять, капот, как правило, снимали. Когда самолет начал пикировать, я буквально повисла в воздухе, и если бы летчик не заложил вираж, я бы просто вывалилась… Сейчас смешно вспоминать об этом, но тогда перепугалась я совсем серьезно.

В мои обязанности входило техническое обеспечение. Про таких, как я, даже был сочинен стишок:

Не летал бомбить я на Kaxoвку,
Не возил туда я ЗАБ и ФАБ.
Это кто-то ж должен со сноровкой
Загрузить все восемь ФАБ...

Для тех, кто не знает, скажу, что ЗАБами называли зажигательные авиабомбы, я ФАБами - фугасные. Я должна была тщательно проверить все электрооборудование, состояние приборов и аккумулятора. Его часто приходилось снимать и относить на перезарядку, а весил он килограммов 40 - совсем ненамного меньше моего собственного веса. Случалось, что самолеты выполняли по три-четыре вылета в день, так что порой некогда было и поесть. Уставали все. Но нам, девчатам, было особенно трудно. Поначалу обмундирование было рассчитано на мужчин прямо-таки богатырского телосложения. Например, самый маленький размер обуви - 42, а у меня 36. Да еще обязательные винтовка и противогаз! Представьте себе эту картинку! Винтовку я, правда, тут же ставила в угол, два противогаза я вовсе потеряла, за что и понесла наказание.

Наказание пришлось перетерпеть и во второй раз. Мы должны были перебазироваться на новый аэродром. Я летела за штурмана, но летчик заблудился. Горючее было на исходе, впереди нас был аэродром, однако определить, наш он или фашистский, мы не могли, и потому на всякий случай командир экипажа приказал выбросить все документы. Я выбросила сбой комсомольский билет. Приземлились мы “на брюхе” - навстречу нам бежали люди, кроя нас матом по-русски… Для меня их ругательства звучали как ангельское пение. Разумеется, летчик получил выговор. Ну, а мне пришлось три дня чистить картошку на кухне…

Ужасно боялась я ночных дежурств. Пост должен был стоять у каждого самолета. Машину в целях маскировки заваливали молодыми деревьями, соломой и опять ветками. Но там всегда водились мыши, а я их боялась и до сих пор боюсь. Однако для некоторых ночные дежурства превращались в тайные свидания между военнопленными. Мы были молоды, кровь кипела!

Всего в полку нас было 20 девушек: много сибирячек, четыре уралочки, и только я - москвичка. Поначалу все воспринимали меня как “столичную штучку”, хотя я и старалась ничем не выделяться. Самым тяжелым было ожидание самолетов с боевого задания. За три года моей службы мы потеряли три машины. Парень, которого я любила, погиб под Шауляем, в Эстонии, весной 1945 года… Когда приближалось время возвращения самолетов, мы бросали все дела, до рези в глазах всматривались в небо, ожидая, пока последний самолет приземлится на полосу. Летчики - народ суеверный. Мой командир Николай Рубцов, например, уходя на задание, всегда требовал, чтобы я стояла у взлетной полосы. Верил, что тогда с ним не случится ничего плохого. Как-то мы с ним разругались и я не вышла его провожать. Меня нашли, уговорили выйти, только тогда он взлетел.

Однажды самолеты готовились взлететь, мы заканчивали свою работу, как вдруг воздух над одной из машин загорелся. Погода стояла жаркая, металл раскалился, и бензиновые пары самовозгорелись. Если бы огонь продолжал распространяться, нас ждал страшный взрыв.

Все стояли как завороженные, а я кинулась спасать аккумулятор - был он совсем новый, и мне стало его жалко, ведь я так намучилась с его предшественником. Люди тут же вышли из столбняка и кинулись мне на подмогу, закрыли капот, стали сбивать пламя. Вскоре пожар был потушен, а взрыв предотвращен. Любопытно, что потом некоторые меня поздравляли, хвалили, другие ругали 3а то, что рисковала. А мне и вправду было жаль аккумулятора, и ни о каком геройстве я тогда не думала. Тогда наградили меня медалью» “За отвагу”, потом у меня были еще награды…

Для меня война закончилась под Кенигсбергом. Красивые там места, стояла радостная для всех весна - мы выжили, мы победили. В Восточной Пруссии мы увидели совсем иную жизнь. Деревень, как наши, там не было. Скорее, люди жили там в поселках городского типа. Естественно, было интересно посмотреть, как жили эти люди… Зашли мы как-то в пустой дом - просторный, красивый, удобный. Больше всего меня поразило то, что даже в конюшне пол был сделан из строганых досок. Тогда мы впервые увидели, как в сущности жили немцы. Мне кажется, что ни у кого из нас не было зависти… Я, например, никогда не задавалась вопросом, почему они живут так, а мы - иначе. Скорее недоумевала - зачем они пришли к нам? Чего им у себя не хватало?

И еще запал мне в душу один эпизод: идет по дороге немецкая семья - мама, папа, катят детскую колясочку со скарбом, за ними плетется мальчик лет шести - на вид худенький, весь сгорбившийся, руки опущены вдоль тела, кепочка упала на глаза. Мы с подругами быстро собрали, что у кого было, я подошла и протянула ему собранные продукты… Он даже не поднял головы, не повернулся в нашу сторону… Так сильно поразил меня этот случай, что я до сих пор не могу его забыть. Не знаю, изжито ли у молодого поколения это чувство обиды, а, может быть, и ненависти? Мне думается, что в нас, несмотря на все страдания, этих чувств никогда не было.

Я и сейчас пытаюсь понять, чем вызваны периодически возобновляющияся в Болгарии требования убрать памятники советским воинам. Бывшие фронтовики не могут относиться к этому иначе как к кощунству…

Годы идут, многое забывается. Видимо, чтобы продолжать жить, человек часто отбрасывает страшное прошлое. Это свойственно молодежи. Возможно, она и права по-своему - ведь у нее другая жизнь. Но разве я могу забыть то, что из восьми братьев отца с войны вернулся только один?! Разве я могу предать память моих однополчан, сверстников, друзей, погибших в расцвете сил?! Сколько горя, муки пережили мы, сколько искореженных войной судеб, несостоявшихся любовей и неразделенного счастья…

Ведь война - это не только бои, атаки, наступления. У многих послевоенная судьба сложилась непросто, если не сказать трагически. Воздушные ассы оказались невостребованными на земле. Многим не нашлось дела в мирной жизни. Прославленные воины все еще дышали воздухом недавних сражений, не замечая, как оказываются вытесненными на обочину будней… Так трагически сложилась судьба у моего командира Рубцова - он был замечательным человеком, однако жизнь свою ему пришлось закончить чернорабочим в крематории. Самолет моего однополчанина Лебедева был сбит, но сам он уцелел и, прежде чем ему удалось бежать, был в плену четыре дня. Знаменитый на всю страну летчик до конца жизни так и не смог оправдаться. Ему пришлось покинуть Москву, его не брали на работу… В конечном счете его следы потерялись.

Сама я поступила в Институт тонких химических технологий, куда подала документы еще накануне войны. Потом я работала в закрытом институте, где мы разрабатывали приборы для космической аппаратуры. Однажды по обмену приехал к нам болгарин Димитрий Бояджиев. За него я и вышла замуж. Переехав в 1970 году на постоянное местожительство на родину мужа, я до пенсии работала в Болгарской академии наук и без ложной скромности могу сказать, что считалась ценным специалистом, а вместе с болгарскими коллегами мы сделали много полезных разработок.

С мужем мы живем дружно, продолжаем любить и уважать друг друга, он прекрасно понимает меня… Но советует мне не вспоминать часто о войне. Наверное, потому, что я всегда плачу.”