Князь Никита Лобанов–Ростовский и Светлана Мрочковская–Балашова представляют Саломею Андроникову–Гальперн

Вечером 24 апреля 1906 в пригородном петербургском ресторанчике в Озерках за бокалом вина скучал молодой Александр Блок.  Тоскливо поглядывал в окно…Вдали над пылью переулочной, над скукой загородных дач, чуть золотится крендель булочной, и раздается детский плач… Поэт беспокойно озирался, словно кого-то ждал. Вокруг разгоряченные вином лица, горячий воздух дик и глух…и правит окриками пьяными… весенний и тлетворный дух… «Какая тоска!.. Наверное, она приснилась мне… всего лишь фантазия…»

И вдруг в проеме двери, будто из тумана, возник тонкий женский силуэт. Душа его радостно встрепенулась – значит, не сон, не мираж! Уже несколько вечеров подряд в один и тот же час в ресторане появлялась эта таинственная дама. Пьяный гул на мгновение замолкал. Жадные мужские взгляды устремлялись на девичий стан, шелками схваченный. А она легкой походкой, шурша шелками, направлялась к столику у окна. Заказывала шампанского. Потягивала вино, не обращая внимания на окружающих. Иногда вскидывала глаза. Он пытался поймать ее взгляд. Но казалось, она смотрела сквозь него. В неведомую даль. Поэт меланхолично отмечал: И очи синие бездонные цветут на дальнем берегу…

Он вынул записную книжку.  И быстро–быстро стал записывать рвущиеся из души строки:

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

В тот вечер родилось одно из самых прекрасных стихотворений поэта. «Незнакомка» Блока стала символом Прекрасной Дамы – блистательного явления русской жизни накануне краха старой России.

Они долго шли к тому, что в начале 20 века определилось в звание – Женщины Серебряного века. Первыми подвижницами на этом пути были дамы–аристократки. Славились блестящими литературными и светскими салонами (такими, как салоны княгинь Зинаиды и Софьи Волконских, Евдокии Голицыной, Александры Воронцовой–Дашковой, княжны по рождению Александры Дурново, внучки Кутузова графини Долли Фикельмон) и с помощью «подручных», доступных им от природы средств – красоты, ума, шарма, таланта, образованности – утверждали себя в обществе, становились законодательницами общественного мнения, собирали вокруг себя литературную, художественную и интеллектуальную элиту России. Упорная, мучительная, подчас скандальная борьба за эмансипацию уводила одних в революцию, других превращала в светских львиц, очаровательных, капризных, утонченных, загадочных, тщеславных, фатальных женщин–вамп. Демократизация общества привела к утрате ведущей роли аристократических салонов. Центр интеллектуальной жизни постепенно переместился в гостиные нарождающегося общества русской интеллигенции – мелкопоместных дворян, разночинцев, образованного купеческого сословия.  Именно из этой среды и вышло большинство женщин Серебряного века.  Все они, как правило, были талантливы – поэтессы и художницы, артистки, балерины или просто прекрасные музы, вдохновлявшие великих мужей.  И вместе с тем пьяняще обольстительны:  источаемый ими аромат необыкновенной чувственности – неотъемлемый атрибут «серебряных» чаровниц.

Полумонахини-полублудницы. Именно так когда-то сказал об одной из самых ярких из них – Анне Ахматовой Борис Эйхенбаум. Хрупкие, нежные, беззащитные с виду, гордые недотроги и одновременно манящие, зовущие, алчущие любви. Сулящие блаженство Рая и бездны Ада.  Завораживающая плеяда имен Прекрасных Дам: Ольга Глебова-Судейкина, Зинаида Гиппиус, Ирина Одоевцева, Ася Тургенева, Ольга Гильдебрант-Арбенина, Ида Рубенштейн, Марина Цветаева, Лиля Брик, Черубина де Габриак, Зинаида Райх, Анна Радлова , Вера Комиссаржевская, Валерия Срезневская, Ася Тургенева, Анна Радлова, Саломея Андроникова…

Их «предназначение» выразила Верховная жрица Серебряного века – Анна Ахматова в стихотворении 1913 г.:

Жрицами божественной бессмыслицы
Назвала нас дивная судьба,
Но я точно знаю – нам зачислятся
Бденья у позорного столба,
И свиданье с тем, кто издевается,
И любовь к тому, кто не позвал…
Посмотри туда – он начинается,
Наш кроваво-черный карнавал.

«Последняя из самых блистательных женщин, которым довелось быть современницами расцвета Серебряного века русской поэзии» (как отмечалось в некрологе лондонской газеты «Таймс») Саломея Николаевна Андроникова скончалась 8 мая 1982 г. в Лондоне на 94-м году жизни. Дочь грузинского князя Ивана (Нико) 3ахарьевича Андроникова и внучатой племянницы поэта А. Плещеева – Лидии Николаевны Плещеевой родилась в октябре 1888 г. в Тифлисе.  Мать дала детям – Саломее, младшей Мариам (Маше) и сыну Яссе русское воспитание.  Обликом Саломея походила на отца, характером – на мать. 18–летней она вместе с двоюродной сестрой Тинатин (впоследствии женой композитора и пианиста Сергея Танеева) уехала в Петербург отшлифовывать свое образование. Поселилась в снятой родителями квартире на Мойке. Вихрь петербургской жизни тут же закружил молодую девушку. Живая, прелестная княжна пожинала в обществе успех, который окуражил ее завести собственный литературный салон. «Дочь Андроника Комнена, византийской славы дочь!» – как воспел ее позднее в мадригале Мандельштам – нуждалась в соответствующей ее красоте и происхождению оправе – туалетах, драгоценностях, антураже, каретах для выездов. А у ее отца, пусть и потомка византийских императоров, но ныне обедневшего грузинского князя и агронома по профессии, конечно же, не было средств для поддержания светской жизни детей.  Выход один – простой до банальности – выгодное замужество. 

В 1906 г. прекрасная Саломея вышла замуж за богатого чаеторговца из купеческого сословия, Павла Семеновича Андреева, вдовца, в два раза старше ее. Была у него под Лугами, в 150 верстах от Петербурга, и собственная усадьба Скреблово – добротный деревянный дом с четырехколонным портиком, на берегу озера с живописными насыпными островами, с окружавшим имение парком серебристых тополей. И как положено просвещенным купеческим детям, Андреев меценатствовал – рядом с поместьем построил для крестьянских детей школу. Но душок купеческий еще не выветрился из новоявленного барина – чудил, кутил, волочился за женщинами: то за родной сестрой жены Машей, то за их кузиной Тинатин. Между тем супруга родила ему дочь Ирину (впоследствии баронессу Нольде, участницу французского Сопротивления, коммунистку), которую отцу так и не довелось увидеть – к тому времени супруги уже развелись. 

Саломея принадлежала к той породе женщин, чьи прелести расцветают к тридцатилетнему возрасту.  1913 г.  стал пиком ее славы. Поэты, художники, музыканты курили ей фимиам. Ее увековечили в портретах известные художники Кузьма Петров–Водкин, Зинаида Серебрякова, Константин Сомов, Александр Яковлев, Борис Григорьев, Сергей Чехонин, Василий Шухаев.  Осип Мандельштам посвятил «прекрасной грузинке» три стихотворения – упомянутый «Мадригал», «Я потеряла нежную камею…» и “Соломинку”. Каламбурно обыграл в последнем ее имя с образом «соломки звонкой, соломинки сухой»:  «А та, соломинка, быть может Саломея, убита жалостью и не вернется вновь…».
Но лучший образ Прекрасной Дамы из очарованных серебряных далей оставила ее подруга – Анна Ахматова в сонете «Тень», написанном в 1940 году.

Всегда нарядней всех, всех розовей и выше,
Зачем всплываешь ты со дна погибших лет? -
И память хищная передо мной колышет
Прозрачный профиль твой за стеклами карет.

Как спорили тогда – ты ангел или птица,
Соломинкой тебя назвал поэт,
Равно на всех сквозь черные ресницы
Дарьяльских глаз струился нежный свет.

О тень! прости меня, но ясная погода,
Флобер, бессонница и поздняя сирень
Тебя, красавицу тринадцатого года,
И твой безоблачный и равнодушный день
Напомнили, а мне такого рода
Воспоминанья не к лицу. О тень!

Почти четверть века минула с последней встречи подруг в Петербурге. А «прозрачный профиль…за стеклами карет» Ангела иль Птицы продолжает будоражить воображение поэта, перекликаясь с декадентским образом блоковской Незнакомки: «Девичий стан, шелками схваченный, в туманном движется окне». Как глубокий символ тех волшебно–безумных «погибших лет». И совсем не удивительно, что всплыл он в предвоенном 1940 году.  Потому что именно этот год стал последним рубежом, безвозвратно, казалось, навечно, бетонно отделившим возведенной к этому времени пограничной сталинской стеной два мира – Восток и Запад.  Но и прекрасную дореволюционную Россию от безумного большевистского миража.

1917 – первый, все еще химеричный рубеж между этими мирами. Тем летом Саломея с дочкой и своим новым другом поэтом Сергеем Рафаловичем уезжает в Крым.  Не ведая еще тогда, что навсегда прощается с Петербургом, с бешеным пульсом его яркой, интеллектуально насыщенной жизни и, наконец, с молодостью и …тем волнующим образом «красавицы тринадцатого года», которым она вошла в историю Серебряного века. Далее - будни, горестные и трудные маршруты эмиграции: Баку–Тифлис– Париж. Во Францию она уехала легкомысленно, как на прогулку, как в развлекательный вояж, с очередным поклонником Зиновием Алексеевичем Пешковым – приемным сыном Максима Горького и сводным братом Якова Свердлова.  Он, по словам Андрониковой, уговорил ее “прокатиться с ним вместе в Париж, как говорится, за шляпкой”. Познакомилась с ним Саломея в 1920 г. в Баку, в доме ее ближайшей подруги Ашени Манучаровны Меликовой (которую вместе с ней изобразил Яковлев на портрете, поднесенным Н.Д. Лобановым Дому–Музею Цветаевой). Зиновий служил в ту пору во французском представительстве при меньшевистском правительстве Грузии. Брат пламенного советского трибуна навсегда остался во Франции, дослужился до чина бригадного генерала, стал соратником де Голля. Связь с ним оказалась недолгой.  В 1925 г.  Андроникова вышла замуж за оказавшегося в эмиграции своего петербургского воздыхателя – адвоката Александра Гальперна.  Супруг жил в Англии, а Саломея бывала у него наездами из Парижа, где работала в журнале мод Вожеля.  Здесь, в 1925 г. она познакомилась с Мариной Цветаевой. «У нас была настоящая интеллектуальная дружба, – рассказывала впоследствии Андроникова профессору Сорбонны, автору книги «Марина Цветаева в жизни» Веронике Лосской. – Мне она говорила: «Саломея, мы с вами не блестящие, мы блистательные! И действительно она была блестящая собеседница. <…> В общении же она была доверчивая, не скрывающаяся, ей было легко. Конечно, она могла быть и резкой. Это был определенный человек с ясными мнениями и четкой мыслью. Она, кроме того, была очень остроумной». Эта дружба овеяна легендами.  Вот что рассказала о ней в 1981 сама Саломея русской поэтессе Л. Васильевой:

“Эмигрантская моя жизнь освещена Цветаевой, встречами с нею. Я сразу полюбила ее. Надо сказать, ее мало кто любил. Она как-то раздражала людей, даже доброжелательных… Цветаева была умна, очень умна, бесконечно… Говорила очень хорошо, живо, масса юмора, много смеялась. Умела отчеканить фразу. Не понимаю, как она могла не нравиться людям… Никогда я не видела такой бедности, в какую попала Цветаева. Я же поступила работать к Вожелю в модный журнал, прилично зарабатывала, получала тысячу франков в месяц и могла давать Марине двести франков...Цветаева была по-своему, если не красива, то приметна. С хорошей фигурой, красивыми ногами и узкой талией, крупной породистой головой. Но вся какая-то невыразительная, сплошь бежевые тона...»

Андроникова, по словам Лосской, не только сама оказывала Цветаевой постоянную материальную помощь, но организовала своего рода благотворительный комитет из нескольких русских, который ежемесячно собирал определенную сумму для семьи Цветаевой.  Все эти годы, вплоть до возвращения Цветаевой в советскую Россию, подруги вели переписку. Сохранилось 120 писем Саломеи к Марине, все еще не опубликованных. «Моя переписка с Цветаевой очень интимная, – сказала Лосской Андроникова. – В ней описывается быт и нищета эмиграции. <…> Конечно, эту переписку нельзя при живых людях публиковать на весь свет».

Слова Саломеи об интимности переписки – масло в огонь на закулисное шушуканье о «сафизме» подруг. Уже появилось несколько «научных» статей, гнусных по сущности, неумных, говорящих о духовной скудности их авторов, которые доказывают лесбийский характер отношений подруг.  Читая их, ловлю себя на мысли: нельзя позволять обывателям копаться в интимной жизни великих людей – человек в мерзости своей непременно стремится обнаружить подобную же мерзость и в жизни гениев, чтобы таким образом уравнять себя с ними!  Я не собираюсь писать трактат о сафизме Цветаевой (интересующихся этим вопросом отсылаю к статье Дианы Бургин «Марина Цветаева и лесбийская любовь» в интернетовском Самиздате).  В письме к О. Е. Колбасиной-Черновой от апреля 1925 года Цветаева достаточно ясно высказывает свое понимание любви:  женщины, к их чести, чаще соответствуют требованиям к истинной, любовной дружбе, чем мужчины, которые «высосут, налакаются — и домой, к женам, к детям, в свой быт». К этому можно добавить и слова двух ее подруг – Саломеи: «Марина не была склонна к романам» и Марии Булгаковой: «Скорее наоборот – она на женщин нападала и обижала их».  И еще одно мнение по этому вопросу самой Лосской: «Она искала в общении с человеком родственной души, будь она женская или мужская <…> Никто ее удовлетворить не мог, ни одно живое существо не соответствовало ее ожиданию, и разочарование с болью и силой выливалось в творчество, по меткому замечанию Пушкина: «Пришла любовь, явилась муза…».  Вот это и есть истина о «сафизме» Цветаевой.  И как убедительный довод о непогрешимости ее отношений с Саломеей очевидный факт – ей Поэт Цветаева не посвятила ни единого стихотворения! А ведь на тех, кем она увлекалась, обрушивала поток поэтических страстей.

P.S.: Биографические сведения об Андрониковой–Гальперн почерпнуты из статьи Ирины Дзуцовой «Тифлисские красавицы начала ХХ века», книг: «Марина Цветаева в жизни» В. Лосской, «Быт и бытие Марины Цвтаевой» В. Швейцер, «Марина Цветаева» М. Разумовской