Тихо скрипнула парадная дверь, послышались мягкие шаги, отодвинулась занавеска, и в комнату вползла Анастасия Петровна. „Бонжур ма шери!” – прокричала она, подтянувшись на цыпочках, целуя маму в обе щеки три раза.
„Бьен веню”, – слегка улыбаясь, смущенно отвечает мама, боясь продолжения разговора на французском, которого она, может быть, и не знала.

Анастасия Петровна с трясущейся головой-маковкой впоследствии стала персонажем моего детского воображения. Уж очень хотелось иметь бабушку. У всех они были, и каждое воскресенье двор пустел на весь день. Наступала скука. Слоняясь без дела, завидуя им, я с нетерпением ждала их возвращения.

Радостным событием для меня считалось, если в этот день, возвращаясь с базара, к нам заходила Анастасия Петровна. Во-первых, она всегда приносила что-нибудь вкусное: красного петушка-леденец, а иногда яичко дарила; а во-вторых, хоть и вперемежку с французскими, непонятными мне словами, рассказывала интересные истории. Время тянулось не так уж тоскливо.
Жила она в старинном доме в центре города, и из ее окна летом, когда оно было открыто, ветер выдувал тюлевую занавеску с огромной лирой в центре, что вызывало чувство из-за чего-то таинственного, скрывающегося за этим окном. Я так и не поняла, была ли она там квартиранткой или в ее многокомнатном доме жила многолюдная семья, занимая все комнаты, но ее авторитет останавливал все скандалы этой многолюдной оравы, когда она вмешивалась в воспитание расшумевшихся чужих детей.

Вскользь до моего детского сознания доходило, что проработала она машинисткой в каком-то учреждении, а вот откуда и в какой степени владела она французским, меня даже не интересовало. Для меня она была бабушкой по внутренней потребности ребенка, у которого, как у всех, должна была быть таковая. Тем более, что ее внуки и правнуки жили совсем в другом городе и не чувствовалась ее ностальгическая привязанность к ним. Кроме нелюбимого зятя, страдающего чахоткой, с которым она вечно была в каких-то непримиримых отношениях, к ней чаще всего заходила ее дочь – тетя Надя. Прихрамывая, всегда приносила Анастасии Петровне какие-то книги и авоську с продуктами. Обсудив на скорую руку уже прочитанную книгу, она целовала свою мать и усталой походкой уходила восвояси.

Наши же встречи были, скорее всего, визитом вежливости, мама не любила особенно задерживаться в этом доме. Это была неуютная бабушка, но другой, свободной от внуков, не было. Я мечтала о пухленькой бабушке, к животу которой могла бы прижаться, и, покачиваясь в ее объятиях, после вкусных пирожков понежиться, поломаться и даже огрызнуться, как это делали мои подружки.
У мамы не было времени заниматься мною. Убегая на работу, второпях она успевала только дать указания: уроки, музыка и время от времени: ”Сегодня по радио послушай „Иоланту”. Вечером расскажешь”.

Летом же, слоняясь без дела, раз в неделю я нарочно тащила своих подружек на центральную улицу, где таинственно колыхалась изношенная занавеска. Дав команду подождать, я входила в заросший тенистый дворик через скрипучую калитку и, покачавшись на самодельных качелях, дрожа от страха, преодолевая смущение, проходила через длинный темный коридор и выходила через парадную дверь – остатки былой архитектурной роскоши в прошлом красивого дома - на улицу. Эта вечно открытая тяжелая дверь с крыльцом являлась в моем детском воображении финалом какого-то сна, где красивая сказка кончается еще до того, как она началась, и ты - ее непременная часть, и тебе страшно, не знаешь отчего, и радостно, потому что это конец.

„Пошли!” – с безразличным видом махала я рукой в сторону послушно дожидавшихся меня подружек – для них „зайти к бабушке” было делом привычным и вряд ли на них это производило впечатление, но для меня это было едва ли не делом чести… С иронической улыбкой, спустя много лет, с грустью задаюсь вопросом, почему же никто из них ни разу не спросил меня: „Откуда у тебя бабушка? Да нет у тебя никакой бабушки!”.

Мы редко заходили к ней, чаще она посещала нас. В свои 9-10 лет я всей сущностью ощущала неуют этого внутренне холодного дома, и вмешательство ее в воспитание чужих детей пугало меня. Это были исключительно редкие визиты, как дань уважения к таинственной для меня персоне. Анастасия Петровна не вносила ничего интересного в нашу жизнь, которая медленно текла по своему руслу. Но в моем детском подсознании „иметь бабушку” означало - не выглядеть „белой вороной” среди сверстниц, и по инерции я продолжала время от времени „отмечаться” в ее доме. Шли годы, утекало время, унося с собой былое, наполняя жизнь и другими событиями. Но выдуманная бабуля оставалась при мне, превратилась в талисман.

Я росла, и сказка, выдуманная мною, постепенно стиралась, как уже что-то ненужное, из моей жизни. Передо мной всегда стояла женщина деловая, по привычке торопившаяся в никуда с вежливым участием, с которым она внимательно относилась к ежедневным вопросам нашей жизни, меня не волновавшим. Бабушка моего детского воображения была другой, она скрывалась в моих мечтах несуществующая за тюлевой занавеской с лирой…

В это время где-то объявилась и моя родная бабушка, даже две, но расстаться с этой не хотелось. И уже чуть повзрослев и выйдя из размеров самодельных качелей тихого дворика, я время от времени продолжала посещать тенистый уголок моего детства. Все реже и реже я встречала на улице Анастасию Петровну и еще реже заходила к ней.

Но однажды, проходя мимо, я решила вновь заглянуть в отверстие прошлого. Войдя во двор, услышала чахоточный кашель ее зятя и тихий голос ее дочери. Заметив меня, тетя Надя, прихрамывая, подошла ко мне и прижала мою голову к своему животу. Уголком глаз я увидела поднятые качели, а на их месте стоял гроб, и около него плакали чужие дети.

Кончилось детство, а с ним и сказка.

Может, наоборот: кончилась сказка, а с ней и детство.